- Слушайте, я предлагаю компромисс. Пишите мне письмо. Официальное. Пришлите сценарий. О кошке и мышке. Девочке и бабушке. О космосе или подземелье. Я финансирую вас. Только возьмите на себя ложь. Потом я возбужу против вас дело и откажусь прокатывать ваш фильм во Франции. Прокатают другие, я договорюсь с Фернаном из Бельгии, он хорошо прокатывает немцев во Франции.
- Я думал об этом, - ответил Люс и снова выпил. - Нельзя. Мне нельзя подставляться. Понимаете? Потом будут восторгаться тем, как я обманул продюсера и какая баба лизала мне пятку… И вспомнят, что я начал фильм правды с маленькой лжи! - Он расстегнул мягкий воротничок, спустил галстук и потер заросшие щеки. - Это угробит все дело. Мне надо, чтобы люди смотрели чистый фильм. Понимаете? - Люс хрустнул пальцами и сделал еще один глоток. - Тут все очень сложно, Аллан. Надо идти в это дело с чистыми руками… Обязательно с чистыми руками…
- Мне очень хочется помочь вам, Люс.
- Я вижу. Спасибо. Я привез вам подарок, Аллан. Пусть принесут еще орешков - очень вкусно. Я думал, что я буду всегда это хранить как талисман. - Люс достал из кармана старую алюминиевую ложку. - Я украл ее в тюрьме. Держите. Хлебайте ею ваше дерьмо, бедный, славный Аллан.
- Спасибо. Я повешу эту тюремную ложку над моим рабочим бюро. Пошли. В ресторане нам уже заморозили водку в куске льда и поджарили черный хлеб. А с икрой ничего не делали, чтобы сохранить калории, которые так необходимы для вашего творчества и моего жульничества…
Самолет в Западный Берлин уходил утром. Люс побродил по Латинскому кварталу, зашел в подвальчик «Бомбардиры», где студенты горланили песни и пили кофе, а потом поехал в Орли. Он снял номер в отеле при аэропорте. Спать не хотелось. Он лег на жесткую кровать, не включая света, и долго лежал, прислушиваясь к тому, как ревели турбины самолетов: грозно - те, которые улетали, и жалостливо - только что приземлившиеся, уставшие в полете. Он долго лежал расслабившись и ни о чем не думал… Потом достал из кармана телефонную книжку, включил свет и открыл страничку с буквой «а». Люс просмотрел все имена и фамилии, отметил машинально, что всего записано двадцать два номера («Плохо, что не двадцать один»), удивленно пожал плечами и открыл страничку на букву «м». Телефон и адрес Хосе Мария Альберто Трокада был записан именно здесь - его имя навсегда сомкнулось для Люса с Мадридом.
Испанский банкир, он имел несколько пакетов акций в обувной промышленности и большую фабрику детских колясок.
«Мои коллеги, - говорил он Люсу, когда они познакомились в Сан-Себастьяне во время кинофестиваля, - вкладывают сейчас деньги в электронику и приборостроение. Это глупо! Испания уже не сможет догнать ни Италию, ни Россию, ни Францию по уровню промышленной мощи. Испанцы - страшные модники. Клянусь честью, я имею право говорить так, потому что я рожден испанским грандом. У нас самый последний нищий отказывает себе в еде, чтобы купить красивые туфли. И если у испанца есть возможность жениться - будьте уверены, он народит кучу нищенят: аборты запрещены. У нас, - Альберто вздохнул, - цензура на рождаемость, кино и литературу. Так что тот, кто вкладывает деньги в приборостроение, тот ставит на битую лошадь. Коляски - дальновиднее. И кинематограф. Я бы с радостью вложил деньги в кинематограф. Причем ставил бы я не на нашего режиссера. У нас есть два великих художника, но оба они красные. Я бы с удовольствием поставил на иностранца. На вас. Испанским режиссерам чудовищно трудно работать: голую женщину в кадре вырежет церковная цензура, а слово о бардаке в стране вырежет цензура государственная, будь они неладны!»
«Цензура - ваше порождение, - сказал тогда Люс. - Она вас защищает, вами оплачивается, вам служит».
«Милый друг, - поморщился Хосе Мария, - другие времена, другие нравы. В новом веке надо уметь по-новому работать. Цензура у нас сейчас служит самой себе. Это парадоксально, но это истина…»
Люс попросил телефонную станцию отеля соединить его с Мадридом.
- Мсье, Мадрид работает на автоматике, - ответила телефонистка. - Наберите цифру «одиннадцать», дождитесь музыкального сигнала, наберите цифру «пять» и затем ваш мадридский номер.
Люс поблагодарил ее и набрал номер телефона Хосе Мария.
- Алло, - сказал Люс, - это Мадрид? Я прошу сеньора Трокаду.
- Что?
- Вы говорите по-немецки?
- Что? - повторила служанка по-испански.
- А по-французски? Парле ву франсе?
- Немного.
- Где сеньор Трокада?
- Его нет дом…
- Где? Где он?
- Отель «Кастеляна Хилтон». Бар, ресторан…
- А телефон? Какой там телефон?
- Что?
- Я спрашиваю: какой там телефон?
- Моменто… Пасеа де ля Кастеляна… Моменто… 257-22-00. - У служанки был нежный, чуть заспанный голос.
- Мучас грасиас, - сказал Люс.
В Мадриде сейчас было три часа утра - в это время служанки просыпаются, а в ресторанах и барах только-только начинается настоящая жизнь.
Люс соединился с «Кастеляна Хилтон» и попросил найти в баре или ресторане сеньора Трокаду.
- Яволь, майн герр, - ответила ему на другом конце провода с истинным берлинским придыханием.
- Вы немец? - поинтересовался Люс.
