Уже тогда было видно, что гласность и демократию некоторые радикалы стремятся использовать в целях нагнетания общественной напряжённости, дезориентации массового сознания, дестабилизации государства. Между тем задуманная нами в 1985 году социалистическая перестройка остро нуждалась именно в гражданском согласии, в народном единстве. Чтобы не допустить развала партии и страны, не допустить анархии, надо было, в том числе, научиться по-новому управлять СМИ не путём диктата, а через товарищескую работу, дискуссии, учитывая в то же время социалистический плюрализм газет и журналов, телевизионных программ.
Однако острота радикальных публикаций всё чаще переходила в разнузданность. Трудно припомнить такие заседания Политбюро, на которых стихийно не возникали бы вопросы по СМИ. Их поднимали практически все члены ПБ, особенно Рыжков, Крючков, Лукьянов и секретари ЦК, за исключением Яковлева и Медведева. В ЦК потоком шли письма людей, возмущённых публикациями, оскорблявшими нашу партию, армию, ветеранов.
Естественно, на такие письма нельзя было не реагировать. Нередко возмущался некоторыми статьями и телепередачами сам Горбачёв. Но каждый раз это была буря в стакане воды. Всё кончалось словопрениями — без принятия каких бы то ни было решений. Правда, порой Политбюро поручало Медведеву «разобраться», однако судьба этих поручений была неизвестна, никто потом не вспоминал о них, Медведев об исполнении не докладывал. Думаю, более того — не сомневаюсь, что такая политика была хорошо известна «капитанам» праворадикальной прессы, она их «вдохновляла».
Ситуация обострилась ещё и тем, что на всех пленумах ЦК того периода, на всех совещаниях рабочих, крестьян, учителей, промышленников обязательно и в больших дозах звучала очень острая критика СМИ. Сегодня, перечитывая стенограммы пленумов тех лет, я снова и снова поражаюсь позиции, которую занимал Горбачёв. Он либо вообще не замечал этой критики, либо истолковывал её как чью-то попытку уйти из-под контроля общественности, прессы. Генеральный секретарь допускал серьёзную ошибку. В стране явно устанавливалась диктатура праворадикальных средств массовой информации. Речь шла о жестоком пропагандистском терроре. Ни о каком разномыслии говорить не приходилось. В один день, словно по команде, пять-шесть ведущих московских изданий вкупе с телевидением, «Маяком», а также при мощной поддержке зарубежных радиоголосов, обрушивались на своих противников, вал за валом скоординированно накатывались на страну дестабилизирующие пропагандистские кампании.
От людей, называвших себя демократами, как говорится, за версту разило диктаторскими замашками, стремлением к монополии над умами. Это была очень опасная тенденция, угрожавшая подлинной демократии. Но Горбачёв игнорировал предостережения. А в конечном итоге случилось именно то, что и должно было случиться. Выпущенный из бутылки злой джинн набросился на своего освободителя: радикальная пресса выступила против Горбачёва, причём в самый сложный, самый критический момент перестройки.
Горбачёву потребовалось два года, чтобы наконец на октябрьском (1990 г.) Пленуме ЦК поставить вопрос «об ответственности средств массовой информации» за то, что они «пытаются навязать односторонние, субъективные взгляды, выдавая их за мнение народа». Такие СМИ он справедливо обвинил в «злоупотреблении гласностью в подстрекательских целях». Как видите, долго он шёл к этому выводу. А политике перестройки, процессу демократизации, всему обществу был нанесён большой урон.
Резко нараставшая критика праворадикальных антисоветских СМИ разными слоями общества, а особенно в партии, вынудила А.Н. Яковлева попытаться теоретически обосновать разрушительную деятельность тех газет и журналов, которым он покровительствовал. Так появился на свет загадочный тезис о том, что печать и телевидение являются всего лишь зеркалом, отражающим жизнь: какова жизнь, таковы, мол, СМИ. Однажды Яковлев так и сказал на заседании Политбюро:
— Главная задача средств массовой информации — отражать то, что происходит в жизни, в обществе. Нечего удивляться, что они сегодня такие…
Помню, в ответ на эти слова все возмущённо загудели, и это дружное неприятие заставило Александра Николаевича умолкнуть. Но вопрос остался: как мог Яковлев, долгие годы ведавший в ЦК идеологией, заявить о «зеркале» как о главенствующей функции СМИ? Спорить по этой проблеме было совершенно ни к чему. Все, в том числе и сам Яковлев, отлично знали, что пресса и телевидение — это самый могучий рычаг формирования общественного мнения.
И вдруг — всего лишь «зеркало»!
