— Я тебе её пришлю, — сказал Яковлев. — Прочитай, выскажи своё мнение. Думаю, ты должен поддержать меня. Нападают на меня незаслуженно.
Потом разговор перекинулся на злободневные темы, и сразу обнаружилось, что мы стоим на разных позициях: расходимся во взглядах на историю, на партию, на процессы демократизации.
Полтора часа мы объяснялись с глазу на глаз в моём кабинете, но, как говорится, коса нашла на камень, каждый остался на своей точке зрения. Отношения прояснялись окончательно.
Впрочем, ещё оставалась слабая надежда на то, что по прочтении статьи «Об антиисторизме» я займу сторону Яковлева — Александр Николаевич необычайно ценил, когда ему оказывали личную поддержку. Но после прочтения его статьи я позвонил ему по телефону и сказал:
— Не считаю нужным ввязываться в эту дискуссию. Немало в вашей статье оплошностей, особый взгляд на прошлое… Со многим я не согласен.
Статья была серьёзная, речь не просто шла об оценке тех или иных фактов — она носила мировоззренческий характер. И здесь я уступить не мог, я не мог сближаться с Яковлевым на беспринципной основе: «ты — мне, я — тебе».
Затем позвонил Михаилу Сергеевичу и сказал, что встречался с Яковлевым, но пришёл к выводу, что мы по-разному смотрим на многие важные вещи, придерживаемся разных взглядов, позиций.
— В общем, Михаил Сергеевич, — подытожил я, — единомыслия у нас с Яковлевым не получится, надо смотреть правде в глаза.
Все точки над «i» были расставлены.
С этого момента я уже не сомневался, что предстоит затяжная борьба, в которой главной ударной силой против меня выступят именно праворадикальные средства массовой информации. Конечно, я не знал, как именно будут развиваться события. Не знал, что мне будут, извините, «шить» так называемое «дело Гдляна», «тбилисское дело», что меня объявят «главным консерватором», а в связи со статьёй Нины Андреевой на Политбюро будут искать «антиперестроечную группу». Но я понимал, что наступает трудный период. Я понимал, кому и почему я мешаю. И сознательно шёл на осложнение, потому что предвидел тучи, заходившие на страну.
Антисоветский радикализм, который на высшем уровне руководства страны наиболее полно олицетворял собой Яковлев, угрожал сбить перестройку с ритма, не считаясь с реалиями, пришпорить темпы преобразования. Я обязан был сделать всё от меня зависящее, чтобы в меру сил препятствовать этим губительным веяниям. Как в 1983-м, так и в 1987 году меня не обеспокоили карьерные соображения, я воспринимал предстоящую борьбу как борьбу не за личную власть, а за идеи и, не колеблясь, вступил в неё.
Но даже той переломной осенью мне не могло в самом худом сне присниться, что отстаивать, защищать придётся уже не только концепцию перестройки, принятую в 1985 году, но самое святое — социализм, Советскую власть, Компартию. Ибо на этих главных направлениях вскоре и повели атаку правые радикалы, лжедемократы.
Не мог я, разумеется, предвидеть и того, как остро, напряжённо будут развиваться события непосредственно на Старой площади. На деле-то получилось, что стремление убавить влияние Лигачёва обернулось негативными последствиями для всей КПСС. Как верно заметил один из членов ЦК, на партию словно напал столбняк.
Дело тут, конечно, не в моей персоне, так сложились обстоятельства.
Впрочем, расскажу по порядку. Ровно через год после описанных событий снова в период очередного отпуска (сентябрь 1988 года) Горбачёв разработал план реорганизации работы ЦК. Он предложил создать комиссии по идеологии, по организационным, экономическим, аграрным, международным и другим вопросам, причём каждую из них должен был возглавить член Политбюро. Естественно, такая реорганизация мотивировалась задачами улучшения деятельности ЦК КПСС. Однако на самом-то деле здесь преследовалась и другая цель.
К тому времени сложилась довольно-таки запутанная ситуация, при которой идеологией в Политбюро занимались два человека — Лигачёв и Яковлев. Если же учесть, что мы стояли на разных позициях, то это, конечно, создавало атмосферу противостояния. И объективно говоря, ситуацию действительно следовало разрядить.
Но путь, выбранный для этого, оказался по меньшей мере странным: создание комиссий автоматически похоронило Секретариат.
Если вдуматься, было допущено серьёзнейшее нарушение Устава КПСС, поскольку в нём прямо говорилось о Секретариате как о постоянно работающем органе ЦК. Это беспрецедентный факт в партии за последние десятилетия. При этом, вольно или невольно, хитрость состояла в том, что никто даже речи не вёл о ликвидации заседаний Секретариата, никто вроде бы на них и не покушался. Однако после создания комиссий заседания Секретариата прекратились сами собой. Партия оказалась лишённой оперативного штаба руководства.
