Именно Яковлев, сумевший окружить Горбачёва своими людьми, незримо, закулисно стоял за многими неожиданными поворотами и зигзагами политики последних лет. Именно он в роли предводителя праворадикальной прессы пытался манипулировать общественным сознанием.
Конечно, возникает вопрос: как же могло случиться, что Александр Николаевич после устранения со своего пути такой серьёзной помехи, как постоянно работающий коллективный Секретариат, не сумел вообще избавиться от Лигачёва? Но ответ на этот вопрос весьма прост. И Яковлев, и Горбачёв отлично понимали, что не смогут поставить на Пленуме ЦК вопрос о том, чтобы вывести меня из состава Политбюро. Пленум их не поддержит. Более того, сама попытка поднять эту тему могла бы обернуться непредсказуемыми последствиями для её инициаторов. Горбачёв хорошо знал, каким влиянием я пользовался у актива партии.
Сам факт непрерывных атак на меня заставляет задуматься над их глубинными причинами. Снова и снова хочу сказать о том, что личных мотивов — скажем, неприязни или старых счётов — во всей этой истории не было. С Яковлевым у меня отношения прежде были ровными, а с Горбачёвым и вовсе дружескими, о чём я уже писал. Мы вместе шли к апрелю 1985 года, вместе начинали перестройку. Что же касается борьбы за власть, которую вёл Яковлев, то и этот вопрос по сути дела решился осенью 1988 года, когда я был де-факто удалён с поста второго секретаря и занялся исключительно аграрными проблемами. Нужно ли было после этого разворачивать против меня такие бурные кампании?
С точки зрения антиперестроечных сил — безусловно нужно! Потому что продолжалась, более того, нарастала упорная идейная борьба. Своей твёрдой позицией я стоял на пути разрушения экономики, государства, сильно мешал радикалам, за волосы тащившим страну к развалу. Я продолжал отстаивать социалистический выбор, классовые интересы трудящихся и боролся против идейного разоружения партии.
Вот почему у меня и мысли не возникало самому подать в отставку, на что кое-кто, видимо, сильно рассчитывал. Но зато в сотнях писем, шедших ко мне со всей страны, содержалось требование не подавать в отставку. Причём это был наказ не только рядовых коммунистов, но и многих беспартийных. Люди требовали, призывали меня держаться — и я держался!
И к весне 1990 года, когда над страной реально нависла угроза всеохватного кризиса, когда многие предостережения, к сожалению, сбылись, я отчётливо стал ощущать, что общественная атмосфера вокруг меня начинает меняться. Во-первых, резко упало доверие народа к праворадикальной прессе, обвинявшей меня во всех смертных грехах. Кроме того, всем стало ясно, что клеветнические обвинения Гдляна и Иванова были спровоцированы. В общем, скажу откровенно, я почувствовал заметное облегчение. К этому же периоду относится и целый ряд моих шагов, предпринятых непосредственно в ЦК. В частности, я требовал немедленного созыва Пленума ЦК КПСС для обсуждения создавшегося в партии и стране положения.
На том, чтобы созвать Пленум для обсуждения текущего момента, настаивали многие партийные организации.
Соответствующие постановления приняли Московский городской, Ленинградский областной партийные комитеты, некоторые обкомы партии РСФСР, Украины, Белоруссии, партийные комитеты других республик, руководители которых входили в состав ЦК КПСС. Поток постановлений по этому вопросу, получаемых в ЦК КПСС, увеличивался. Но дальше ознакомления с ними членов Политбюро и секретарей ЦК дело не шло. Я постоянно спрашивал себя: как должен поступить в этой ситуации член политического руководства? Все попытки рассмотреть вопрос на Политбюро остались безрезультатными. И тогда я использовал уставное право коммуниста — обратился с письмом в ЦК. Привожу его здесь без сокращений.
