Петроградское небо мутилось дождем, На войну уходил эшелон.Без конца — взвод за взводом и штык за штыком Наполнял за вагоном вагон.В этом поезде тысячью жизней цвели Боль разлуки, тревоги любви,Сила, юность, надежда… В закатной дали Были дымные тучи в крови.И, садясь, запевали Варяга одни, А другие — не в лад — Ермака,И кричали ура, и шутили они, И тихонько крестилась рука.Вдруг под ветром взлетел опадающий лист, Раскачнувшись, фонарь замигал,И под черною тучей веселый горнист Заиграл к отправленью сигнал.И военною славой заплакал рожок, Наполняя тревогой сердца.Громыханье колес и охрипший свисток Заглушило ура без конца.Уж последние скрылись во мгле буфера, И сошла тишина до утра,А с дождливых полей всё неслось к нам ура, В грозном клике звучало: пора!Нет, нам не было грустно, нам не было жаль, Несмотря на дождливую даль.Это — ясная, твердая, верная сталь, И нужна ли ей наша печаль?Эта жалость — ее заглушает пожар, Гром орудий и топот коней.Грусть — ее застилает отравленный пар С галицийских кровавых полей…(«Петроградское небо мутилось дождем…»)Писано 1 сентября 1914. Сегодня как раз 8 сентября 2014, столетний день окончания Галицийской битвы и сороковой день рождения Бориса Рыжего.
Прямым откликом на эти стихи Блока было его высказывание 1996-го:
Положив на плечи автоматы,мимо той, которая рыдала,уходили тихие солдатыпрямо в небо с громкого вокзала.Развевались лозунги и флаги,тяжело гудели паровозы.Слёзы будут только на бумаге,в небе нету слёз и слова «слёзы».Сколько нынче в улицах Свердловскаголых тополей, испепелённыхИ летит из каждого киоскапесенка о мальчиках влюблённых.Потому что нет на свете горя,никого до смерти не убили.Синий вечер, розовое море,белые штаны, автомобили.А здесь, в Питере, некогда ходил очень молодой, высокий и худой человек в предощущении грядущего:
Мне,чудотворцу всего, что празднично,самому на праздник выйти не с кем.Возьму сейчас и грохнусь навзничьи голову вымозжу каменным Невским!(Маяковский «Флейта-позвоночник», 1915)Кованые рисунки на балконах напоминают лиру — и вообще надо сказать, что в Питере лира на каждом шагу, по слову Ахматовой:
Здесь столько лир повешено на ветки,Но и моей как будто место есть…(«Все души милых на высоких звездах…»,1921)Речь о Царском Селе, куда и вела поначалу дорога от этого — первоначально Царскосельского — вокзала. На ступенях Царскосельского вокзала, как после атомной бомбежки, выжжена тень ахматовского — и не только — учителя Иннокентия Анненского, замертво упавшего там перед последним возвращением в Царское Село[6].
Без лиры никуда. Питер — город лир и венков. Аполлон на фасаде Александринки — бог этого города, осеняющий все его существование, в руках у него, как и положено, лира и венок. Но не только.
Каждый русский поэт, когда юн, входит в этот город с особым ощущением. Во времена Блока все знали: это блоковский город. С Есенина, когда он при первой встрече смотрел на Блока, капал пот. У Рыжего было так («Бледный всадник»):
