Все, что я могла сказать, было его имя. Больше я не могла сказать ему ничего, это показало бы ему, как мои инстинкты вступают в противоречие с разумом. Только не на глазах Вика. Мне подумалось, что Борна захватила обманчивая власть раскаяния, заставляющая нас считать, что силой своего убеждения, силой чувств мы можем все исправить, хотя на самом деле мы ничего не можем. Я подумала, что чувство вины и иллюзии заставляли Борна произносить все эти бредовые слова.
– До свидания, Рахиль.
– До свидания, Борн.
Как же я недооценила этот момент и как же теперь жалею об этом. Я, видите ли, верила, что должна скрепить свое сердце и не поддаваться.
– Мы еще увидимся, я знаю, – сказал Борн.
Если бы я могла вернуться назад, то охотно дала бы ему свое разрешение. Позволила бы ему уйти, получив мое одобрение, сказала бы, что верю ему, и не важно, верила ли бы я на самом деле или нет, я дала бы ему почувствовать себя хоть немного счастливым на избранном им пути. Даже, пожалуй, соврала бы о будущей счастливой жизни в Балконных Утесах. Остается только надеяться, что выражение моего лица, нечто в моем поведении показали ему тогда, что, несмотря на его дурные поступки, я никогда не смогу от него отказаться.
Все произошло очень-очень быстро. Вик нервно вскочил позади меня.
Борн втянулся в себя с фантастической скоростью. На сером облачном небе как раз показалась полоска рассвета. В долю секунды Борн сделался толстым, бесформенным и темным, став похожим на широкий, крепкий пень. Это пень стал его телом, глиной, из которой Борн вырастил-вылепил массивную золотисто-бурую голову, покрытую шерстью: медвежью голову с добрыми глазами и почти улыбкой на зубастой морде с вывалившимся розовым языком. Откуда-то я знала, что это мой Борн смотрит на меня в последний раз.
Затем его глаза пожелтели, рыло вытянулось, заострилось, голова увеличилась в размерах, так что мы с Виком вынуждены были забиться поглубже в тень колонны. На массивном, мощном, неохватном теле красовалась широкая, великолепная голова, на его лице в утреннем свете долго еще оставалось выражение не грусти, ненависти и ужаса, но блаженная уверенность и ангельское звероподобие, и клыки его были белы и чисты.
Тело росло, тянулось к самому небу, медвежья голова Борна возвышалась надо мной, а под нею находилось мускулистое тело, которое поддерживали сильные задние ноги, чьи ступни были шире, чем колонна, где мы прятались, вжимаясь в камень. Сходство было поразительно точным, но основывалось оно все же не на самом Морде, а на поглощенных последышах, а потому – оказалось более бесчеловечным и диким, а само тело – компактнее и более гибкое.
Этот новый Морд, новый Борн посмотрел на нас с огромной высоты, рыкнул и заковылял на север. Мы выскочили из нашего укрытия, чтобы посмотреть ему вслед.
Сначала этот Борн-Морд двигался, как ящерица, затем – как мокрица, потом пошатнулся, будто пьяный, взметнув клубы пыли. Борн только приспосабливался быть медведем. Наконец он осознал себя, исправился и стал двигаться, как медведь, размашисто шагая на всех четырех лапах.
– Морд! Морд! – заревел он, вызывая своего противника.
Не откладывая ни на минуту. Оставив нас позади. Уходя на никому не принадлежавшие земли.
Борн пошел своим путем, а мы – своим. Говорить было не о чем, оставалось только собрать наши нехитрые пожитки и топать на юг. Мне пришлось отвернуться от горизонта, в то время как там, под огромным весом Борна, взрывались биотехи-ловушки, отмечая его путь бегемотами, левиафанами и прочими фантомами жизни, бессильно клацавшими челюстями в пустом воздухе, они принимались кружить в поисках плоти, а затем падали обратно, колотясь в агонии своей квазисмерти.
Но даже когда Борн ушел, я продолжала чувствовать, что так или иначе он здесь, рядом со мной, просто замаскировался в плащ-невидимку, такой же тонкий, как молекулы воздуха, которым я дышала.
В утреннем свете стало понятно, что борозды в земле у колонны проделала та самая, неудачно запущенная Морокуньей ракета.
На самой границе пустоши мы увидели одинокую утку с перебитым крылом, пившую из грязной лужи. Утка делала глоток, тревожно поднимала головку, снова делала глоток и опять молча замирала. Ждала. Просто чудо, что ее никто не убил, что она ускользнула от всех незамеченной.
И мы пошли дальше, к зданию Компании.
Мертвый плавник, трепещущая жаберная щель, шлеп-плюх тех, кто таскается на двух ногах, хотя им бы полагалось иметь четыре. Маленькие, скрюченные козявки, пойманные в капканы луж, непрерывно вылупляющиеся и умирающие, вылупляющиеся и умирающие, один и тот же организм, раз за разом сотворяющий себя снова и снова. Яд в запечатанном ковчеге. Обрывки генетического материала, перемешанные, вечные, никогда не заканчивающиеся. И никогда на самом деле не жившие.
