– Собственный доппельгангер, – сказал Питер.
– Собственный что? – переспросила Мэри, не знавшая такого слова. Питер не взялся объяснять, и она продолжила: – Конечно, она теперь одна. Бедный старый Кеннет умер через месяц или два после этого, в июле. А у меня все еще есть Джеффри, поэтому… мне ее теперь жалко, сильнее всего это чувствую…
– Может, стоит написать ей письмо, – предложил Питер, – сказать, что ты была знакома с ее мужем и сочувствуешь ей и так далее…
– Да, неплохая мысль, – согласилась Мэри. – Наверняка она сокрушается, бедная. Может, так и сделаю.
(Но письмо так и не написала.)
– Наверное, у меня была мелкая жизнь, – сказала она. – Может, выбери я Кеннета, все было бы иначе. Па всегда говорил, что однажды я сыграю на пианино в Королевском Алберт-холле. Этого так и не случилось, верно? Играю “Иерусалим” в местном ЖИ раз в неделю. Рада, что у тебя все получается. Играешь с симфоническим оркестром Би-би-си! Я всем своим друзьям о тебе рассказываю, между прочим.
– Не говори так, – сказал Питер. – Не говори, что у тебя мелкая жизнь. Она уж во всяком случае еще не кончилась. Совсем не кончилась. А когда она…
– Когда она что? – спросила Мэри и повернулась к нему, заинтригованная тем, куда повернет этот разговор.
– Я… Ну, я понимаю, это мрачная тема, но иногда я размышляю, какие у тебя получатся похороны.
– Правда? – Она смотрела на него в упор с дерзкой полуулыбкой. – И?
–
– Слово можешь давать какое угодно, – сказала Мэри в своей суховатой манере. – Но меня, чтоб порадоваться, там не будет, верно?
С этим Питер едва ли мог поспорить. И все равно видно было, что мама тронута. Не желая этого показывать, она глянула на часы и сказала:
– Пора возвращаться. Захотят, чтоб я им с обедом помогла. На обед останешься же, правда?
– Да, конечно. – Оба встали. – И спасибо, что рассказала ту историю. Думаю, я знаю… В смысле, мне кажется, я понимаю, почему ты…
И тут, впервые за долгое время, Питер обнял мать, а она обняла его в ответ. Он вцепился в нее и не отпускал, закрыл глаза и уловил быстрое, мерцающее видение – живое, как любая галлюцинация: снежинки на рукаве ее искусственной шубы, они идут в темноте по лондонской улице январским вечером, в далеком прошлом, – а затем открыл глаза и увидел дорожку, ведшую через болота, и серебристую воду, над которой перекликались чайки и кулики, а в милях от берега слышно было далекий мотор рыбацкой лодки. В остальном же все было тихо в этом вечном замершем миге.
– Делай все, что считаешь правильным, милый, – сказала Мэри, наконец выпрастываясь из объятий. – Лишь бы ты был счастлив.
В семь вечера в пятницу 5 сентября 1997 года Питер с Гэвином шли по лондонскому Саут-Бэнку к Вестминстерскому мосту. Дневная генеральная репетиция в тот день удалась: они дважды целиком отыграли каждое произведение, и все четверо теперь чувствовали себя уверенно. Питер с Гэвином, не сговариваясь вслух, ушли с репетиции вместе. Поужинали в ресторане возле Ватерлоо и затем выпили в баре при Королевском Фестивальном зале. Далее они собрались перейти реку и отправиться на север к Вестминстеру. И вновь не обсуждали они, что случится дальше. Квартира Питера, однако, была в другом краю. Шли они к Пимлико, где сейчас жил Гэвин – в маленькой съемной комнатке в перестроенном доме с конюшней, которым владела какая-то американская пара банкиров. Питер мог откланяться в любой момент, сесть в любой автобус на юг и доехать на нем домой. Но не стал.
– Отец у тебя, значит, на пенсии? – спрашивал Гэвин.
– Да, пять лет назад ушел. Хуже некуда для него, мне кажется. Не знает теперь, куда себя приткнуть.
– У него разве никаких увлечений?
– Он много читает. Приключенческое всякое. Кое-что из латинской поэзии иногда – он в свое время изучал классиков. И они с мамой играют в гольф. Последние двадцать лет они играют в гольф. А когда не играют, они его обсуждают. А когда не обсуждают – смотрят его по телевизору.
Гэвин рассмеялся.
– Ты, похоже, с родителями не очень близок.
– Довольно-таки близок. Дело не в том, что у вас есть общего, на самом-то деле, а? И не в том, с чем вы все согласны. Господи, ты посмотри, сколько народу…
