– Мне это, если честно, не очень-то интересно в любом случае.
Умолкнув, Питер нацепил наушники, а Мартин – под предлогом забрать из гостиной грязные чашки – отправился туда, чтобы поглядеть, что происходит у отца с этой таинственной секретаршей. Он застал их за журнальным столиком – они передвинули его к телевизору и поставили на него новый портативный компьютер Джеффри. Компьютер был приобретен в магазине в центре Бирмингема субботним вечером и доставлен домой с великим воодушевлением, какого остальные члены семьи разделить во всей полноте были не в силах. Назывался он “синклер зет-экс-81” и представлял собой черный пластиковый ящик, оснащенный четырьмя десятками кнопок с буквами и цифрами, которые выглядели как клавиатура пишущей машинки, но на ощупь так не казалось. Чтобы видеть, что печатаешь, нужно было подключить коробочку к телевизору. Пенни как раз пыталась напечатать на экране какое-то письмо. Мартин увидел, что ей уже удалось сегодняшнее число, слова “Вниманию заинтересованных лиц” и “Спасибо за ваше письмо от”.
– Трудные какие кнопки тут, – пожаловалась она.
– Уверен, вы привыкнете, – сказал Джеффри. – И вообще это очень ранняя разработка. Через год-другой все наверняка улучшится.
– Я бы предпочла обычную пишущую машинку, – отозвалась она. А затем добавила с улыбкой, обращаясь к Мартину, когда он потянулся за ее чашкой: – Здравствуйте.
– Вы допили? – спросил он.
– Да, спасибо. Я Пенни.
– Мартин.
Она бросила взгляд на каминную полку, и улыбка у нее сделалась игривой.
– Я знаю, – сказала она. – Узнала. Вы тут тот, который симпатичный.
Мартин, сроду ни с кем не заигрывавший, не нашелся что на это ответить.
– Почему тут шоколадка все же? – спросила она, имея в виду “кэдберийский” “Дабл-декер”[63], лежавший перед портретом Мартина.
– Ой, даже не знаю, чего он тут лежит… – запинаясь, ответил Мартин, забирая шоколадку и довольно бестолково перекладывая ее на буфет.
Джеффри не терпелось продолжить объяснения.
– Дело в том, что с таким компьютером это письмо придется писать всего
– И как же он запоминает письмо?
– А! Вот это, видите ли, интересный нюанс. Здесь применяется пленочная запись. Магнитофон. Мартин, где кассетный магнитофон твоего брата?
– Он его слушает в кухне.
– Пойди принеси его, а?
Питер шумно воспротивился предложению прервать радость от прослушивания Третьего фортепианного концерта Прокофьева ради того, чтобы его отец мог продолжить свою несуразную научную лекцию, но в конце концов обиженно сдался и отнес прибор в соседнюю комнату. Затем ушел к себе в спальню, чтобы там дальше читать роман Джона Фаулза, и эпизоду этому он не придаст никакого значения еще тридцать два года – вплоть до весны 2013-го, уже после того, как умерла миссис Тэтчер, а Британия повоевала с Ираком, погибла леди Диана и чуть было не рухнула мировая финансовая система, разрушены уже были башни-близнецы и пала Берлинская стена, и пятидесятиоднолетний Питер, сидя под лампой у себя в кабинете в Кью, сочинял поминальную речь для отцовых похорон, – и тут его раздавило внезапным, давно отложенным переживанием вины: когда отец пытался заинтересовать их новыми технологиями, никто из них – ни сам он, ни Мартин, ни Джек, ни даже Мэри – никогда толком не слушали, не принимали отца всерьез. Он давно оставил попытки увлечь их латынью или греческим, но вот правда, почему не удалось ему это и применительно к другому его увлечению? Разве не купил он Питеру (за большие деньги) “сони-уокмен”, объяснив, что отныне сыну незачем таскать с собой тяжелый магнитофон, когда б ни захотел Питер послушать музыку? Разве не взял напрокат для семьи первоклассный видеопроигрыватель, поскольку счел, что в этом будущее развлекательного досуга, хотя сам никогда телевизор не смотрел? Разве не взялся привезти домой секретаршу, чтобы показать ей возможности упростить ее работу посредством “синклера зед-экс-81”, поскольку семье его не было до компьютера никакого дела? Почему, размышлял Питер в ту ночь, они никогда не обращали на отца внимания? Возможно, потому, что Джеффри всегда было трудно настырничать, предъявлять свою увлеченность – особенно если учесть, что главенствовала в семье Мэри и всю их супружескую жизнь никогда не пыталась понять ничего из того, что ее муж находил таким интересным, таким насущно важным. Какова бы ни была причина, в тот вечер – вечер 17 апреля 2013 года – Питер оглянулся на 1980-е и вдруг остро посочувствовал своему покойному отцу, столь исполненному тогда тихого воодушевления, того чувства зарождающихся возможностей, какое он не умел выразить, не знал, как им поделиться. В свете лампы в кабинете, в маленьком доме на окраине Кью словно бы как не бывало тех тридцати двух лет и замер ход времени…
