И вот в четыре часа в пятницу они стояли по обе стороны от деда и, бережно держа его под руки, помогали подниматься по широкой лестнице, ведшей в просторную отдельную комнату с высоким потолком, которая располагалась в укромном и тишайшем углу Фабрики. Здесь древние венецианские ставни, покрытые пылью, отсекали почти весь послеполуденный свет, тяжелые абажуры смягчали и без того тусклое сияние ламп, а воздух был густ от завитков сигаретного дыма и табачного духа. В центре комнаты размещались два бильярдных стола, бледно-зеленое сукно и красное дерево перекликались по тону с выцветшими обоями, какими комната была оклеена, и обшарпанной мебелью, расставленной по сторонам. Во всем Борнвилле алкоголь продавали только здесь, и между двумя громадными окнами располагалась стойка, за которой молодой человек в белом смокинге, с прилизанными черными волосами и пресыщенным видом, тер бокалы. Столики в основном пустовали. Четверо мужчин играли в карты, еще один непроницаемо вперялся в пространство, потягивая пинту горького, а дерзкая женщина почитывала газету за джином с тоником. Первый бильярдный стол был занят, поэтому Мартин двинулся ко второму и принялся устанавливать шары для партии в снукер. Джек вынул из держателя на стене три кия, один предложил деду, но Сэм покачал головой.
– Нет, я просто погляжу.
– Уверен?
– Да, у меня глаз уже не тот, что раньше.
– Давай я тебе выпить куплю в любом случае.
– Светлый эль, будь любезен. Половинку.
Игра началась неспешно. То есть Мартин начал, посвятив больше минуты первому удару, а затем – после того как Джек попытался и не сумел загнать красный, – потратил еще пять минут на тройной удар (красный-синий-красный), заработав этим всего лишь семь очков.
– Господи боже, – сказал Джек, потягивая двойной скотч, – с такой скоростью, как ты играешь, мы тут до полуночи застрянем.
– Ты уверен, что не хочешь попробовать, дед? – спросил Мартин, протягивая Сэму его кий.
– Мне и так хорошо. Может, погодя разок-другой. Славно просто быть здесь. – Он с довольным видом огляделся по сторонам. – Батюшки, немало я тут времечка провел в сороковых-пятидесятых. И с тех пор, скажу я вам, тут мало что изменилось.
– Я собирался кое-что спросить у тебя, – сказал Мартин. У него опять выдался перерыв, поскольку Джек забил красный, а затем беспечно промахнулся с простым розовым, и Мартин теперь прогуливался вокруг стола, под разными углами разглядывая то, что обещало быть довольно легким ударом. – Когда ты здесь работал, вы много шоколада на материк продавали?
– На материк? Ну, я не знаю. Это не мой отдел был. Я же чертежником служил. Делал технические чертежи, разрабатывал машины. А что?
– В наши дни, – сказал Мартин, заталкивая красный в лузу и переходя к коричневому, – нам в Европу шоколад продавать не разрешается.
– Не разрешается? Это кем же?
– ЕЭС. Мы, судя по всему, недокладываем масла какао и используем слишком много растительного жира.
– Невероятно, – проговорил Джек. – Чертовы французы, как пить дать. Или немцы. Или и те и другие разом. Ты собираешься забить этот шарик или будешь просто смотреть на него еще полчаса?
– Не торопи меня, – сказал Мартин. Он легонько тюкнул кием по шару, и тот с приятным щелчком толкнул коричневый и закатил его в угловую лузу. Но соседний красный оказался упущен.
– Фрэнка про такое бы спрашивать – вот кого, – сказал дед. – Но мне кажется, дело упирается в войну.
– Почти все упирается в войну, – сказал Джек.
– Как так? – спросил Мартин.
– Ну, тогда масла какао не достать было, сам понимаешь. Дефицит. Пришлось изменить рецепт плиток “Дэйри Милк”. “Рацион-шоколад” его называли. Меньше какао, больше жира.
– А после того, как нормирование отменили, рецепт восстановили?
– Ну, не уверен. К тому времени люди уже привыкли. Им стало нравиться. Тот вкус напоминал им о войне, что ли.
– Зачем кому-то напоминание о войне?
– Потому что Британия тогда была великой, – сказал Джек.
Мартин, пытаясь загнать красный шар, вскинул взгляд на Джека. Мартина всегда удивляло, как Джеку сходят с рук подобные заявления – без всяких уточнений, без раздумий о том, что́ он произносит. Именно Джек из них троих, осознал Мартин, унаследовал материну порывистость, ее способность следовать своему чутью. Ей это, в общем, удавалось. Будет ли удаваться и ему?
– Твоя беда, – сказал Сэм своему старшему внуку, – в том, что ты вечно слишком торопишься. Надо чуть больше времени уделять всему. Сперва думай, потом прыгай, как говорится.
То был комментарий, не связанный с политическим высказыванием Джека. Теперь они уже вышли на парковку, и Сэм имел в виду подход внука к снукеру: Джек проиграл Мартину три к двум – почти исключительно из-за того, что совершил несколько поспешных невынужденных ошибок.
– Ой, так никуда никогда не доберешься, – сказал Джек. – Вечно кто-нибудь обскачет. – (Они подошли к машине Мартина – “остин-аллегро” 1976 года, оттенка авокадо.) – Елки-метелки, вы гляньте на этого старого крокодила! Ты на этом сейчас ездишь?
