Сам-то я к женщинам очень хорошо отношусь, но тут сорвалось.
Вывод: при сценаристах будьте сдержанней.
Меня после фильма «72 метра» вдруг полюбил питерский клуб подводников.
Он долго меня не любил за то, что, по его мнению, я должен был быть вместе, рядом, в едином строю. Но там же много командиров. Как с ними быть в едином строю (я не понимаю), когда они чувствуют себя все еще командирами и по любому удобному поводу надевают на себя форму с медалями, а я даже не знаю, где у меня брюки?
Китель какой-то вроде бы имеется, а вот штанов нет.
Тут как-то надо было на суд идти (судились мы с одними негодяями авторами, я уже в издательстве работал), и надо было произвести впечатление на судью (мне сказали, что я должен), для чего следовало облачиться кавалергардом.
«И хорошо бы орден!»
Хорошо бы, только у меня ордена нет.
И брюки я с трудом нашел. У соседа. Он сказал: «На!» – и орден я взял у него же.
Он мне тогда говорил: «Саня! Поднимемся выше этажом. К адмиралу и Герою Советского Союза. Возьмем у него адмиральский китель и привинтим на него звезду!» – «Так она же не привинчивается!» – «Да какая разница!»
В общем, нашли, привинтили (к адмиралу не пошли), надели брюки – еле влезли – для чего перевязали их веревками, и еще нельзя было наклоняться, а то видно было трусы.
Не знаю, произвел ли я впечатление на судью – очень может быть. Вокруг говорили, что произвел.
К чему я все это рассказываю? К тому, что форма, военно-морская – непостижимая для меня вещь.
Вот входишь в музей, а там тужурка адмирала номер такого-то, подаренная им лично. И меня немедленно интересует, почему от адмирала подарена только тужурка? А где штаны? Или благородство у адмиралов распространяется на только до пояса? А ниже – стыд и срам? А ботинки где? Где носки? Вот у меня, как офицера, все время проверяли носки. Даже команда такая была: «Ногу на носок ставь! Показать носки!» – не знаю, почему у меня-то носки проверяли, а я теперь их видом в музее насладиться не могу. Не сдают их адмиралы на вечную память. Нет, не сдают.
К чему это я? К тому, что у нас с клубом питерских подводников были до сего момента разные точки зрения на то, что представляет ценность после ухода на пенсию, а что – нет.
Но фильм «72 метра» – он же общепримиряющий. Вот и примирил. Теперь они меня хотят видеть и слышать. Устроили они свою премьеру и закуску после нее. Я был, но быстренько слинял.
Теперь они хотят, чтоб я им свои рассказики прочитал.
«А пусть-ка нам Санечка рассказики свои почитает!»
Даже не знаю, что на это сказать, блин!..
Постскриптум: я прочитал все это жене, и она мне сказала: «Я знаю, что на это ответить!» – «Что?» – «Хуй!»
Еще про «72 метра»
Всем хочется, чтоб они остались живы. Это сумасшествие какое-то. Выходит тетка с просмотра фильма, видит меня, подходит и со слезами на глазах: «Они ведь останутся живы, правда?»
Ну что тут сказать? Тут обычно я говорю: «Правда».
Говорят, пол-Иркутска два дня гадало. Город разделился. А в Самаре все решили после долгих разговоров, что живы. Самара успокоилась. Теперь кипит Воронеж. Уже звонили. Все узнали Гаджиево, слезы на глазах.
Помню, Валера Залотуха придумал другой конец: Черненко выбирается и бежит, бежит. С сопки на сопку, а потом его снимают с вертолета, и видно, что те сопки до горизонта и нигде города нет.
Помню, как Хотиненко рассказывал про это тогда, когда все деньги у Ястржембского просили.
То есть те, в отсеке, обманывали Черненко с самого начала, когда говорили ему, что «вылезешь, а там город и женщины». То есть они заранее знали, что там ничего нет. И Маковецкий так это и играл, достаточно посмотреть на его лицо. Города нет, и он рычит, плачет, но все равно идет.
Меня спрашивали: правильно ли то, что отдали единственный аппарат гражданскому человеку? Будет ли так в жизни? Я сказал, что правильно, что отдадут. Потому что он чужой, это не его жизнь, он тут лишний, он мешает. А вдруг он перед самым концом запаникует и смутит души других? Лучше отправить его, конечно, подальше. Вот его и отправили.
Это потом появился этот свет в окошках. Его добавили, чтоб не так все было грустно.
Странные дела. Когда вышел «К-19», то казалось, что это конец, что ничего похожего про подводников снять больше не удастся. А вот тебе, сняли.
Да, вот еще что, насчет того единственного аппарата, что был в рабочем состоянии. Когда Залотуха мне позвонил и сказал, что ему надо придумать так, чтоб аппарат остался один, я ему сказал, что это невозможно, уж очень много проверок, но Валера настаивал: «Саня, мне надо, чтоб один аппарат был исправен, подумай!» – и я обещал подумать. Потом я ему позвонил и нарисовал целую схему: в спешке выходим в море, у аппаратов вышел срок, их надо везти на проверку, берется ГАЗ-66, и мичман с двумя матросами едет их сдавать, а потом он же получать, мичман отвлекается, обед, получают матросы, им говорят: вот ваши аппараты, забирайте, водитель машины торопится, ему тоже на обед, и они проверяют только один аппарат – он с полными баллонами. Довольно фантастично, но такое бывает.
