Босфорская война полностью

Ему было объявлено следующее царское решение: «И тово учинить, что ево на Дон отпустить, немочно, потому что на Дону живут казаки, вольные люди, и государева повеленья мало слушают, и воровство от них чинитца многое, и за то на них бывает его государьской гнев, а люди они немногие, большие войны им тур-скому (султану. — В.К.) учинити нельзе; а с турскими прежними салтаны было у великого государя [друже]ство и любовь, и ссылка, а с крымским царем потому ж ссылка и любовь, а недружбы меж царьского величества и турсково салтана по ся место не бывало и с крымским царем нелюбья нет…»

Яхье также было сказано, что он не может вернуться в Польшу и Литву или выехать за границу через Новгород и что, «кроме Архангельского города, в немецкие государьства проехать ему некуда».

Не дослушав толком от царских следователей это решение, Яхья, по их словам, «стал ужасен и учал плакать», и успокоился только после четких разъяснений, что его выпустят за рубеж через Архангельск. В 1627 г. претендент отбыл оттуда в Гамбург[433].

Из Западной Европы, как указывал Р. Левакович, Яхья послал болгарских «капитанов» с письмами к Иову и казакам, чтобы уведомить их о своем благополучном путешествии, а также направил М. Пилато к господарю Валахии и Молдавии Радулу. Оказалось, что последний умер, а из Киева посланцы вернулись с очень любезным ответом митрополита и запорожцев.

Согласно В.В. Макушеву и П.А. Кулишу, похождения Яхьи в Западной Европе продолжались до 1635 г., после которого пропадает всякий след самозванца. Это не так, и последние известные его контакты с казаками относятся к 1637 г. Русский представитель Степан Чириков, приехавший в Азов 24 июня указанного года, сообщал оттуда в Москву, что в Войске Донском получен лист от Яхьи с предложением собираться в Чернигов, что донцы в поддержке претенденту отказали, но что после того у запорожцев, которые находились во взятом казаками Азове, был свой круг, где читали то же письмо, и сечевики стали собираться в дорогу[434]. Донские казаки в то время занимались Азовом, и им было не до поддержки притязаний «царевича Александра».

Теперь посмотрим, отразилась ли карахарманская неудача на босфорских действиях казаков в ближайшие за ней годы.

8 марта (26 февраля) 1626 г. Ф. де Сези доносил Людовику ХIII, что султан хотел бы весной идти на персов, но муфтий и везиры предостерегают его от этого шага: падишах не может покинуть Стамбул, чтобы «не оставить важнейшую часть своей империи во власти короля Татарии (хана. — В.К.), который объединен с казаками» и может попытаться, придя по суше или через Черное море, взять столицу. Разумеется, морским путем к Стамбулу могли подойти только казаки.

Той же весной английский посол отправил из османской столицы целую серию депеш, рассказывавших о слухах относительно нового прихода казаков, начинавшейся панике на Босфоре и в Стамбуле и турецких приготовлениях. «Казаки подготовили лодки, чтобы заполонить море», — писал Т. Роу своему коллеге в Гааге Д. Карлтону 25 марта, добавляя, что англичане в Стамбуле желают казакам «небольшой удачи, если они придут сюда». «Армада, — сообщал посол, — приготовлена для охраны Босфора…» О том же Т. Роу докладывал 8 апреля герцогу Джорджу Вильерсу Бэкингему: «Казаки приготовились заполонить море, а армада здесь — охранять побережье и канал».

Однако подробнее всего обстановка тех месяцев охарактеризована в депеше посла Э. Конвею от 6 мая[435]. Т. Роу передавал слухи о том, что казаки «готовы с 700 фрегатами[436] напасть на какое-нибудь место возле этого города[437]; снаряжение предоставлено им от короля (Польши. — В.К.) и польский капитан на каждую лодку. Они угрожают сражаться с армадой великого синьора[438] и поклялись окружить и взять приступом адмиральскую галеру. Все селения на Босфоре до ворот Константинополя дрожат, и город не без страха, ослабевши некими предсказаниями и астрологами, которые предрекают великое несчастье от северного народа»[439].

«Двадцать галер, — сообщал посол, — охраняют устье канала; капитан-паша еще примерно с 40 галерами выйдет в течение десяти дней, почти уже побежденный своим собственным и всеобщим страхом».

Через день, 8 мая, Т. Роу еще раз писал Д. Бэкингему, что слухи о казаках наполнили турок «суеверным страхом» и заодно новыми подозрениями в отношении самого дипломата.