— Почему?
— Хватит почемучкать! Не говори о том, что произошло, так спокойно. Вообще не говори об этом!
— Так спокойно? — переспросил Воскресенский, нагло проигнорировав мою последнюю фразу. Теперь я прекрасно слышала ту самую издевательскую усмешку в его голосе. Глухую и хриплую. Она всегда слишком легко и быстро к нему возвращалась. — Я могу не спокойно, если тебя не устраивает мой тон.
— Я сказала вообще не говорить, — напомнила я ему, злобно шепча куда-то за широкое плечо и не смотря на него. Мой взгляд был направлен вперед, сквозь танцующих перед нами молодых людей.
Кажется, танец вот-вот должен был закончиться. Густо звучали последние аккорды.
— Вообще?
— Вообще.
— Но тебе ведь понравилось, признайся.
— Саша, — я недобро посмотрела на него, понижая голос, — ты вроде хотел остаться целым после танца.
— Молчу-молчу.
Конечно, как же, молчит он. Подвернется удачный момент, и Саша обязательно напомнит мне об этом снова. Не преминет вогнать в краску, как будто это доставляло ему особое удовольствие.
Так же, как пару секунд назад.
Так же, как и вчера.
Саша вдруг обхватил пальцами мои запястья, мягко отстраняя от шеи, подталкивая сделать шаг назад. Я подчинилась, только спустя пару секунд понимая, что он задумал. Хотел, чтобы я опять покружилась под его рукой, которую он уже вытянул вверх, все так же сжимая в ладони мои пальцы. Я не стала возражать и закружилась, чувствуя, как легкая юбка взлетела вслед за моим движением. Несколько поворотов вокруг себя, и Саша привлек меня за талию, а я обняла его за плечи и замерла. Музыка закончилась.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга глаза в глаза. Мои, полуночно-синие, и его — небесно-голубые. Полнейшая тишина кругом. Или просто я потерялась в пространстве своих ощущений, забывая обо всем.
Мы опомнилась, только когда раздались аплодисменты. А еще смех и восторженные голоса. Воскресенский освободил меня из своих объятий, и я убрала руки, делая шаг назад, чтобы не стоять к нему так близко, и пытаясь понять, хотелось ли мне, чтобы Саша поцеловал меня?
Разум внушал мне, что этого нельзя допустить. Саша — человек, которого я тщательно вытесняла из своей головы и своего прошлого последние пять лет. Человек, в котором я разочаровалась тогда, когда мне было семнадцать. Человек, к которому я так долго испытывала неприязнь. Мой несносный бывший, о котором я так хотела забыть.
Но душа тихо, сладко, запретно шептала: позволь ему. Ведь вы уже делали это три дня назад, и ничего не произошло. Луна не свалилась на землю. И этот шепот перекрывал весь рев разума. Почти шелест против яростного грохота.
Сейчас бы любой понял, кто их них громче. Естественно, я тоже понимала.
Я хотела поцеловать Воскресенского, и это желание рождалось не в голове, а где-то глубже. Там, где разум бессилен. Сейчас я ощутила то же самое, что почувствовала тогда, в клубе, в тот воскресный вечер. Для меня было шоком вдруг обнаружить в своей душе к нему теплую симпатию вместо прежней отчужденности. Эту отчужденность я взращивала в себе последние пять лет, но стоило мне встретить его сейчас, и от негативных эмоций не осталось и следа.
Лишь повзрослевшие голубые глаза, притягательная ухмылка и непривычная уверенность на почти не изменившемся лице. Глубокие, влажные поцелуи, твердые руки и проведенная вместе ночь. Но тогда я не помнила себя, а сейчас?
Сейчас было странное наваждение во время танца. Сама ведь говорила, что танец — от слова «чувства». Танец — от слова «страсть». Во всем, что произошло, был виноват наш танец, во время которого меня просто захлестнули эмоции.
Вот и вся причина.
— Спасибо за танец, — поблагодарил Саша. Он стоял в своей излюбленной позе: сунув руки в карманы брюк.
— Пожалуйста. Но, кажется, у меня не было выбора.
— В смысле?
— Ты даже не спросил, хочу ли я танцевать с тобой. Просто уволок насильно.
— Лиз, — мягко улыбнувшись, протянул Воскресенский, — у тебя был выбор, ты могла в любой момент остановить меня, развернуться и уйти. И я бы не стал тебя удерживать. Если бы не хотела, ты бы ушла. И сейчас, — он помедлил, как будто думая, договаривать ли начатое, — и в воскресенье ночью.
Я закусила губу, продолжая смотреть в его глаза, понимая, что он прав. Конечно, прав. Я могла уйти в любой момент. И я уже давно решила для себя, что та ночь произошла, потому что пусть и под воздействием алкоголя, но я хотела этого.
А хотела ли я танцевать с ним? Но и здесь ответ нашелся очень быстро. Я окунулась во все те эмоции и ощущения, которые рождались во мне, пока мы энергично вальсировали, и сомнений не осталось: да, хотела. Ведь в голове еще пару минут назад даже промелькнула мысль о поцелуе. Я хотела с ним не только танцевать.
И это желание пугало меня. Оно не должно было возникнуть на трезвую голову. Вообще ничего не должно было быть во мне по отношению к Воскресенскому. Что бы ни случилось.
Не должно.
