— Нет. — Я покачала головой, потихоньку проклиная его хорошую память. И зачем он только вспомнил? Вгоняет меня в краску своими просьбами.
Я сжала ладони в кулаки и ускорила шаг, но Саша не отставал. Он догнал меня сразу же и немного наклонился вперед, заглядывая мне в лицо.
— Прочитай.
— Нет.
— Пожалуйста.
— Нет!
— Лиз.
— Зачем тебе это? — воскликнула я, поворачивая к нему голову, едва не врезаясь в его лицо своим лбом. Воскресенский вовремя отстранился, глядя на меня с невероятным удивлением в глазах. Мы остановились посреди дороги, но я не обратила вни-мания.
— Хочу послушать тебя.
— Почему? — допытывалась я. Мне в самом деле было интересно, почему он так настаивает.
— А почему нет? Ты что, смущаешься? — Он лукаво прищурился. Решил, что подловил меня? Я не хотела позволить ему так думать.
— Еще чего, — фыркнула я, отворачиваясь. Понимала ведь, что он просто провоцирует меня, берет на слабо. — Не смущаюсь. Просто хочу понять, зачем тебе это. Почему ты так хочешь услышать мое стихотворение?
— Ты сама ответила, Лиз. Потому что оно твое.
Саша улыбнулся, склонив голову набок, а я вдруг снова почувствовала, как во мне что-то тает. Тает и растекается. Саша — наглый манипулятор, прекрасный рассказчик. Он умеет подбирать такие слова, которые понравятся собеседнику. И я отлично понимала это, зачем-то позволяя ему тешить мое самолюбие.
Раз так хочет услышать — пожалуйста. Я вскинула подбородок, усмехаясь краешком рта.
— Хорошо.
Воскресенский улыбнулся в ответ — его порадовало мое согласие. А я вздохнула, все-таки чувствуя мелко бьющееся волнение под кожей. Мне было двадцать, когда стихотворение, которое я собиралась прочесть, появилось на свет.
Его даже вспоминать не пришлось. Строки возникали в голове сами собой, как будто складывались заново. Или словно зажигались, как свечи в темноте комнаты. Я всем сердцем любила это стихотворение. Уютное, живое, теплое. Оно дышало моими чувствами и искренностью. Состояло из них. Из них и из любви.
Это стихотворение было желтого цвета.
В той квартире пахло лимоном,
Не могу это все передать,
Терпкой мятой, слегка кардамоном…
Этот запах не мог не пленять.
По-мальчишески мне улыбнулся,
Приглашая присесть, помечтать
О прекрасных цветках незабудки,
Что положишь к любимой в кровать.
Рассказал мне, игриво-веселый,
Как ты будешь ее целовать.
И какой из тебя непутевый
Для кого-то получится зять.
Рассказал мне о первом свидании,
Как прекрасна она и легка,
Как настанет момент расставания
И ее не отпустит рука.
Как ты будешь робеть перед мамой,
Когда в гости ее позовешь.
Она будет чертовски упрямой,
Но нежнее ее не найдешь.
Рассказал о цветках незабудки,
Что тонули в прекрасных глазах,
А мои были преданно чутки —
Я боялась уйти вся в слезах.
В той квартире пахло лимоном,
Не могу этот запах забыть,
Терпкой мятой, слегка кардамоном…
Пахло всем, чтоб тебя полюбить.
Я открыла глаза, едва договорив последнее слово. Саша молчал, опустив голову и сунув руки в карманы брюк. Он кусал губу и рассматривал мыски своих белых кроссовок. А может, просто задумался, провалившись взглядом в вязкое пространство перед собой.
Прежде чем он взглянул на меня, приподняв подбородок, прошла целая минута. Ну, или около того. Все это время я смотрела на него и чувствовала, как мое сердце бьется где-то в горле.
Не знаю, почему мне было так важно услышать его мнение об этом стихотворении. Может, потому, что он один из немногих, кто знал и помнил о моем увлечении? Или потому, что рождал во мне какую-то непонятную реакцию, которую я уже не могла не замечать. На его присутствие, действия, слова. Он был… особенным для меня?
Я хотела знать, что он думает. Не только о стихотворении, а почти обо всем, о каждой теме, так или иначе мелькнувшей сегодня в нашем разговоре.
Когда Саша поднял глаза, я уже и не надеялась получить ответ. А может, надеялась не получить. Я столько замков сегодня успела построить: воздушных, теплых, невесомых. И каждый из них теперь был развеянным по ветру пеплом — практически ничем. Пустотой.
Так ли нужно мне знать, что он скажет?
Саша слегка улыбнулся. На гладкой щеке привычно появилась глубокая ямочка, но теперь она не казалась мне очаровательной. Улыбка в этот раз получилась какой-то невеселой. Еще несколько секунд он молчал, глядя мне в глаза с каким-то странным сожалением, а потом, наконец, заговорил.
И в этот самый момент, на одну крохотную секунду — или даже меньше — в моей голове возник вопрос, ответ на который я, пожалуй, не узнаю никогда: будет ли Саша вспоминать и размышлять о нашем сегодняшнем разговоре? Лежа в своей постели поздно ночью, потягивая горячий кофе прохладным утром, шагая по улицам города с извечными руками в карманах и легкой ухмылкой на лице. Будет ли он вспоминать о нас в один из этих будничных моментов?
Я не знала.
А Саша тихо произнес:
— Я не помню, как пахнет кардамон.
— Ты же меня любишь?
Стоило ли мне поразмышлять над этим, прежде чем дать ответ?
