– Марк, что теперь будет? – шепчет она бескровными губами. – Бедная Уля. Бедная моя доченька… Что будет, когда она тебе надоест? Ведь тебе когда-то надоест играть в папашу?
– Да что с тобой такое, Тань? Я так похож на чудовище? Почему ты сразу думаешь о плохом? У тебя даже мысли не возникает, что у меня может получиться? Почему, Тань?
Сжимаю ее плечи, наблюдая, как на раскрасневшихся щеках тают снежинки. Стекают мелкими капельками к подбородку, заползают под пушистый шарф. Так и мое настроение – приподнятое с утра, скатывается в пропасть уныния и неуверенности.
– Марк, ты избалованный, самовлюбленный циник, привыкший менять игрушки, – шелестит она.
– Неправда. Ты плохо меня знаешь. И даже не хочешь узнать… Словно шарахаешься. Почему, Тань?
– Не знаю… Я просто не могу никак к тебе привыкнуть. А если быть честной – боюсь привыкать, – неожиданно признается она. – Боюсь поверить, что… Неважно.
– Танечка, хорошая моя… Даю слово мужчины, что не откажусь от дочери. И она мне не надоест.
Остаток дня мы катаемся на санях, запряженных красавцами хаски. Я шучу, пытаясь разморозить Татьяну, даже специально падаю с саней на повороте, заставляя ее громко рассмеяться. Гуляем по окрестностям, играем в снежки, болтаем. Кажется, она успокаивается. Прячется за толстым стволом и нападает, намылив мою довольную физиономию увесистым снежком.
Домой мы возвращаемся довольными и уставшими. Сбрасываем на пороге мокрую одежду и идем в душ. В один душ – стоит отметить.
Целуемся, будто заранее сговорившись. Отдаем накопившуюся за день жадность, страсть, боль…
Танька засыпает в моей постели. Бурчит, обещая уйти в свою комнату, и… снова засыпает, свернувшись калачиком.
Дорога домой кажется близкой. Танюшка звонит Уле, предупреждая о скором приезде. Перебрасывается парой фраз с бабулей, вжавшись в кресло. Боится расспросов? Их точно не миновать. Я помню, какая у Павлика строгая бабушка. Во всяком случае, она такой была раньше.
Танюшка засыпает и на обратном пути. Сначала что-то сосредоточенно читает, а потом прячет смартфон в карман и ложится на бок.
Просыпается, когда я сворачиваю с трассы к ее микрорайону.
– Спасибо за прекрасный отпуск, – шепчет, пряча взгляд. – Мне очень понравилась Карелия.
– Угу, – отвечаю, по-хозяйски вынимая ее сумку из багажника.
– Стрельбицкий, я могу сама поднять вещи. Спасибо тебе…
– Таня, ты меня гонишь? Я настаиваю на том, чтобы подняться в квартиру и поздороваться с дочерью. Я ей подарки купил, в конце-то концов!
– Ну… ладно. Прошу тебя – молчи. Бабуля замучает тебя расспросами, а ты…
– Танька, хватит уже. Идем.
Я кожей ощущаю ее напряжение. Хватаю Таньку за ладошку, но она тотчас вырывается. Жмет на кнопку звонка и приосанивается, когда дверь отворяется, а в проеме появляются бабуля и Улька.
– А вот и наши путешественники! Поздоровайся с родителями, Улечка, – деловито протягивает Анна Степановна.
– Мама! Папа! Пивет.
– Доченька моя, как я скучала, – шепчет Таня, присаживаясь на корточки.
– Привет, дочка. Покажешь свою комнату?
– Марк, а ты вроде торопился домой? И с дороги устал, и…
– А ничего подобного, Татьяна. Не устал, и чаю с удовольствием выпью. Есть чай, Анна Степановна?
– Конечно, зятёк. И борщ есть, и куриные отбивные. Вы, поди голодные?
– Ух! Как давно я не ел домашнего борща, – протягиваю, потирая руки и замечая яростное лицо Танюшки.
– Папа, идем в мою комнату. Показу иглуски.
– Идем. Кстати, я подарки привез. Сейчас достану их из маминой сумки, а ты пока придумай место.
– А сто там? Показзы, – улыбается Улька во весь рот.
Маленькая красавица, так похожая на Таню… Те же большие раскосые глаза, но карие в мою породу, аккуратный, чуть вздернутый нос.
Дочка хватает меня за ладонь и тянет в комнату. Усаживает на детскую кроватку и энергично высыпает из корзины игрушки.
– Вот миска. А вот кукла Настя, я ее осень люблю.
– А вот новые куколки, смотри, какие у них платья красивые.
– Ой, и платоськи на голове. Папа, давай их поставим на полку?
– Давай.
Поднимаюсь с места и подхожу к деревянному стеллажу. Оттесняю выстроенные в ряд куколки Ульяны, собираясь поставить подарки, но… Внимание привлекает спрятанная за игрушками коробка. В другой ситуации я бы бездумно ее передвинул, а тут… Из нее торчит кончик до боли знакомой мне вещи. Дрожащими пальцами открываю крышку и прикипаю взглядом к моему шарфу, забытому у Павлика дома – он тогда божился, что никакого шарфа не находил, старой, но любимой футболке, билетам в кино…
Грудь больно сжимается, а сердце вырастает до огромных размеров… Заполошно бьется в груди, словно ему в ней тесно. Толкается, мучительно мечется, страдает от внезапного понимания… Она собирала мои вещи. Она их собирала. Таня. Хранила. Мои. Вещи. Бля-ять… Следила за мной, боялась показаться на глаза. Брала то, что я забывал или бездумно оставлял в ее доме, как мусор…
– Папа, ты сто там смотлис? Будем иглать?
– Да, да, зайка моя. Сейчас, цветочек мой. Я только, я…
Под моими тряпками лежит дневник. Я прячу его под свитер и возвращаю внимание к Ульяне. Почитаю его потом, хоть это и подло… Я до безумия хочу узнать, что Танька писала.
