Глава 20.
Марк.
– Кушай, голубчик. Домашним, поди никто и не кормит, – со вздохом произносит Анна Степановна, подливая в мою тарелку борща.
– Марк не сильно от этого страдает, поверь, бабуль, – фыркает Танька, отправляя ложку в рот. – У него есть возможность питаться в хороших ресторанах. И вообще…
– Помолчи, квочка, – отрезает бабуля. – Дай мужика хорошенько накормить. Маркуша, тебе вкусно, зятёк?
– Бабушка, ну я же просила, – скулит Танюшка, поднимая на Анну Степановну укоризненный взгляд. – Мы не собираемся, мы… Никакой он не зять. И не станет им.
– Спасибо большое, очень вкусно. Вы правы – я очень люблю домашнюю еду, но никто меня ей не балует. Может, жениться? Как думаете, Анна Степановна?
– Дело говоришь. И Павлуше нашему жениться надо. А то ходите бобылями неприкаянными.
Под одеждой покоится Танькин дневник. Странички больно впиваются в кожу, словно жгут ее… И слова, не предназначенные для чужих глаз, выедают кожу… Как будто раздражают ее слезами или болью… Мне хочется поскорее отсюда уйти. Оттого и ем я энергично. Хватаю со стола все, желая удовлетворить пожилую женщину и свалить восвояси. Может, не стоит его читать? Если Танька узнает, никогда ведь не простит… Однако, любопытство побеждает сомнения. Я отказываюсь от чая с пирогом и поднимаюсь с места. Целую на прощание дочку и выхожу в коридор.
Танюшка семенит следом. Застывает, поднимая взволнованный взгляд.
– Ты прости за бабулю, – шепчет виновато. – Я на тебя не претендую. Можешь жить, как и прежде. Твоей свободе ничего не угрожает.
– Не претендуешь? – нависаю над ней, опаляя кожу горячим дыханием. – То есть я тебе совсем не нужен? Совершенно и бесповоротно равнодушен, так? Посмотри на меня и повтори. Скажи, Таня. Прямо сейчас скажи.
Танька сникает. Распахивает глаза и приоткрывает губы. Дрожит и словно уменьшается в размерах. Сам не замечаю, как цепляюсь за ее плечи своими лапами. Не позволяю ей уйти или отвернуться… Не понимаю, что на меня нашло?
– Отвали, Стрельбицкий… Отпусти, – дергает плечом она. – Увидимся на работе.
– Ты не ответишь?
– А зачем тебе я? Пополнить коллекцию страдалиц? Потешить самолюбие? Считаешь себя таким неотразимым, Марк? Расслабься, я… Никто не претендует на тебя.
– Ладно, Ларина. Вижу, ты не в настроении. Пошел я. До завтра. И чтобы без опозданий.
Спускаюсь на улицу и бреду по гололеду к машине. Не чувствую холода – проклятый дневник поджаривает кожу, как дьявольский огонь. Сажусь за руль и вынимаю тетрадку. Запускаю двигатель, то и дело косясь на дневник во время пути.
Слова меня будто зовут. Кричат, стонут, побуждают скорее открыть тетрадь и погрузиться в чужие тайны. Я звоню Анне Эдуардовне, спрашиваю о здоровье моих подопечных и только потом ложусь на диван. Включаю телевизор. Выключаю. Вновь его включаю, не желая сидеть в гробовой тишине. Открываю тетрадь и жадно читаю:
«Дневник Тани Лариной, ученицы 10 «А» класса».
Р.S. Если вы найдете этот дневник, позвоните мне по номеру 8*****. Кто прочитает без спроса – ждите неприятностей. Я не шучу. Читать чужие письма подло – будьте благоразумными.
Ну вот… Со вздохом переворачиваю страницу. Да, подло… Гадко и неправильно. Но я продолжаю читать.
«
Интересно, в дневнике будет про меня? Или он только про ее детские и юношеские воспоминания? Я нетерпеливо листаю, ища глазами свое имя.
Май, июнь, Новый год, день рождения… Танькины детские обиды, похождения в гости к подругам, мнения о прочитанных книгах и просмотренных фильмах… Все такое до ужаса наивное, милое. Сам не замечаю, как откидываюсь на диванные подушки и улыбаюсь во все тридцать два.
Почему Пашка не говорил ей, что она красивая? Почему заставлял плакать, обижал крепким словцом, не учил, как надо себя вести с такими мудаками, как я?
Внутри растет нестерпимое желание ее обнять… Пожалеть, сказать, что она сущий ангел… Я словно знакомлюсь с ней. Такую Танюшку я не знаю. Нежную, тонкую, умную, стеснительную… Она и об этом пишет: как стыдится растущей груди, лишнего веса, прыщей… Переворачиваю страницу, прикипая взглядом к одному имени или названию целого раздела: МАРК. Именно так оно написано, капсом.
В груди больно сжимается сердце. Толкает ребра, разгоняет кровь, а потом снова замирает, когда я читаю первое предложение:
