Увезли киоск и бросили, как бесхозный мусор, на какой-то стройплощадке. А оставшуюся выбоину, не сразу, конечно, а года через два-три, как и затевалось, заложили, все-таки замостили серо-красной плиткой с непристойными изгибами. Не поленитесь, взгляните на то, что у вас под ногами, – изгибы у этой плитки действительно какие-то срамные. Хотя, кто знает, может быть, это моя подпорченная нравственность вынуждает видеть срам там, где его и не было никогда. Но с другой стороны – увидел, покраснел от стыда и вот поделился.
Дело, в конце концов, вовсе даже и не в киоске, дело в Наташе. Директор ресторана «Зодиак», которому этот киоск принадлежал, перевел ее на другой участок – в кухню. И тем самым от похотливых взглядов убрал. И правильно сделал. Многие жены, девушки и просто женщины вздохнули с облегчением, поскольку присутствие Наташи на набережной служило всем им как бы живым укором, не чувствовали они себя красивыми и привлекательными, если где-то рядом звучал сипловатый смех Наташи.
Ладно, отправили Наташу на кухню, в посудомоечную, а в начальники ей определили тетю Нюру – женщину пожилую, грузную, суровую, но не злобную, хотя могла и подзатыльник дать, и тряпкой по физиономии съездить, если заслужишь. А что делать, обстановка на кухне, среди немытой посуды, кипящих котлов, булькающих бульонов, требовала совсем других отношений, нежели в том же киоске на свежем воздухе, с видом на море, среди восторженных взоров, в которых, куда деваться, частенько таился откровенный блуд.
– Ну, что, красавица, будешь здесь работать? Останешься? – спросила тетя Нюра, уперев кулаки в бока.
– Останусь, куда деваться.
– Тогда сегодня отдыхай, а завтра к восьми. За два часа до открытия. В первый день можешь прийти к девяти. Все равно утром не питаются, утром похмеляются. Дочку можешь с собой прихватывать.
– Зачем?
– Глупая. Сыта она здесь будет. И сама... Тоже. Врубилась?
– Ладно, теть Нюра. Завтра приду. Сколько выдержу – не знаю. Там видно будет.
– А почему в официантки не пошла?
– Липнут. Я, может, и не самая образцовая девочка, но по пьянке не люблю. Мои ребята на голубой скамейке.
– Знаю я твоих ребят. Что-то не замечала, чтобы они такие уж трезвенники были.
– Так с ними другое! – рассмеялась Наташа. – Они не липнут. С ними мы пьем.
– Как знаешь. Все. Иди. Завтра в девять, не проспи.
Наташа вышла из «Зодиака», привычно окинула взглядом площадь перед писательской столовой, увидела на парапете Амока. Махнула рукой, подходи, дескать, и направилась к голубой скамейке.
– Присаживайся. Послушай, а как тебя по-настоящему зовут?
– Ладно... Я уже и забыл.
– Да-а-а, – удивленно протянула Наташа. – И я к Амоку привыкла. Оставайся Амоком, ладно?
– Называй как хочешь... Хоть горшком. Только в печь не ставь.
– Не обижайся. – Она положила ладонь на его колено. – Какая есть... Уже не изменишь.
– Честно говоря... Я и не хочу в тебе каких-то перемен.
– Точно? Тогда я покапризничаю немного... Можно?
– Валяй.
– Значит, так... Проходишь сейчас в эту калитку, пересекаешь парк, выходишь с другой стороны, а там в своей японской машине скучает Саша... Здоровый такой мужик...
– Знаю.
– Пусть сюда подъедет.
– Зачем?
– Нас с тобой заберет.
– Так через парк к нему пройти проще!
– Я же предупредила... Капризничаю. На кухню меня определили – там не разгуляешься.
– И это... На набережную нет выезда.
– Саша проедет. Будет колебаться – скажи, что я прошу.
– Попробую... – Амок поднялся.
– Подожди, – Наташа успела удержать его за руку. – Сядь на минутку... Не надо пробовать, Амок. Никогда не надо пробовать. Проба – это попытка, заранее обреченная на неудачу. Тогда ночью, когда ты на весь Коктебель орал с надколотыми бутылками в каждой руке... Ты не пробовал. И победил. Хочешь, я скажу тебе одну умную вещь... Только поражения бывают окончательными. Окончательных побед не бывает. Ни у кого.
– Ты хочешь сказать...
– Я хочу сказать, что все впереди.
– Хорошо, – Амок опять поднялся. – Сейчас мы подъедем.
– Нисколько в этом не сомневаюсь. – Наташа легко встала со скамейки, поцеловала Амока в щечку и подтолкнула в спину. – Ни пуха!
Темная, видавшая виды «японка» подъехала к голубой скамейке через десять минут. Саша сделал круг по маленькой площади, сдал немного назад и оказался рядом с Наташей.
– Карета подана! – улыбнулся он. – Куда прикажете?
Наташа села на заднее сиденье рядом с Амоком, благодарно потрепала Сашу за ухо и откинулась на спинку сиденья.
– Старый Крым. К Грину.
– Александру Степановичу? – уточнил Саша.
– К нему, Саша. К твоему тезке.
– Знакомая дорога.
– Тогда вперед. Только заскочим на минутку ко мне, Лизку заберем. Чего ей там одной сидеть. Пусть привыкает.
– К чему? – спросил Саша.
– Ко мне... Отвыкла она от меня, редко видимся. И к Александру Степановичу пусть привыкает. В жизни все пригодится. Хотя в моей судьбе он сыграл не лучшую роль.
– Да он вроде ничего мужик, – возразил Саша.
– Именно поэтому. Уговорил меня всю жизнь принца ждать... Вот и маюсь. Но если ему удастся вот так же и Лизке жизнь сломать... Я бы не возражала. Коктебельскую жизнь надо ломать, если хочешь выжить.
