– Чего ты не сказал мне, что Батя знал? Той ночью, когда мы с тобой про это говорили.
Он жмет плечами, закрывает зеркальце.
– Он небось убит был, когда узнал, – говорю. – Он тебя застукал за переодеванием или что?
– Да какого хера, Фрэнк. Нет, я ему сам сказал.
– Что? – Ушам своим не верю. Мы ж совсем детьми были, когда Батя погиб. Мог ли Берни такое думать в те времена?
– Я ему сказал. Он понял. Сказал, его устраивает.
– Так и сказал? Устраивает? Что ты ему дочь, а не сын?
– Ну, не в таких выражениях. Но в целом да.
У меня еда не глотается. Пытаюсь пропихнуть ее в глотку, но она застряла. Иду к мусорке и сплевываю все изо рта. Пробую отдышаться.
– Все путем, Фрэнк?
– Косточка куриная. Что он сказал?
– Я поплакал немножко и, думаю, он тоже, может, с минуту плакал. Обнял меня. – Берни смотрит себе на руки. – Сказал, что желает мне счастья в жизни, чего б оно ни стоило. Потому что им от меня счастье.
– А Матерь что?
Теперь Берни молчит. Я дожимаю, и он признаётся: она все еще не в курсе. Берни говорит, все сложно. Начинает объяснять, но я ему такой: ладно, брось. Неинтересно. Скидываю оставшиеся крылья в мусорку, ополаскиваю тарелку. Прежде чем выйти из кухни, пристально смотрю на него. Он увлеченно стрижет ногти в блюдце. Странно, да, но у меня мелькает вот это – что я вижу его не как своего брата-близнеца, а как совершенно отдельного человека. Конечно, у всех свои секреты и прочая херня, но я вижу, что у него есть такая вот черта занимать в мире место так, будто он им владеет. Ни у кого ничего не спрашивает, просто идет своим путем. Может, у него это оттого, что Батя был в курсе. Понятное дело, я никогда не считал, что, раз он гей, значит, он несчастнее или хуже меня. Но, видать, я думал, что люди считают его странным, а меня нормальным. Нормальным, ну да – вот только мне полагалось наследовать эту штуку, дар, которая добавляла мне особенности, силы. А оказывается, ему-то вполне шикарно быть таким, какой он есть, а я остался ни с чем. И Батя всегда это знал. Вот что хуже всего.
Выходные получаются, в общем-то, тихие, особенно раз Матерь все еще порядком взбаламучена из-за того, что стряслось с Берни в городе. Она почему-то продолжает винить в этом меня – что я не пошел с Берни домой. Ну хоть сидит у Сисси почти все время, шьет костюмы и мне по мозгам не ездит.
Скок объявляется в субботу, пытается меня вытащить, но ленивые выходные мне явно не помешают. Надо подкопить деньжат хоть чуток, а то я после того загула напрочь банкрот.
А еще вот что: хочу побыть рядом с Божком. Матерь вроде не так крепко к нему липнет, как в первые несколько дней, а потому он возникает то и дело по всему дому – то на кухонном столе, то на полу в гостиной. Штука в том, что я вроде как ловлю от него странные такие волны, как мимо ни пройду. Раз-другой показалось, что слышу его голос, а когда оборачиваюсь, ловлю на себе его взгляд в упор.
Хоть и толком не понимаю, что я к нему сейчас чувствую. К тому, что он ничего не сказал насчет Берни и как он обращался со мной в смысле целительства. От того, что я теперь знаю, что он все знал, я вообще все ощущаю по-другому: и себя, и нашу семью, и всякое, что, как мне казалось, – накрепко прибитые гвоздями факты.
Во вторник вечером звонит эта женщина, оставляет голосовое сообщение, просит полечить ее отца в Тинахели, которому устраняли катаракту. Он опять чуть ли не ослеп, а к врачу возвращаться не хочет. Слышу, как Матерь перезванивает ей, говорит, что Бати больше нет. Обо мне даже не заикается, рекомендует Марти Даффи из Багналзтауна[58].
– Чего ты не сказала им, чтоб ехали ко мне? – спрашиваю Матерь, когда садимся за чай.
– Кому? – она мне.
– Сама знаешь кому. Той тетке по телефону.
– Глаза – вещь коварная. Даже твой отец подтвердил бы.
– Ага-ага. – Берни кивает на Божка.
То, как Матерь все решила в обход меня, даже не спросив, – она такое и раньше проделывала. Не верит в меня. Батя небось ей сказал, что мне не дано. Пусть даже не объяснил почему. Все знали это еще до меня. Мозг у меня все вертится и вертится, как шуруп, туже и туже с каждым оборотом. Вкручивает все крепче этот вот факт: со мной всё – с этой всей историей про седьмого сына.
– Кстати, о глазах, – Матерь мне. – Та еще кутерьма сегодня.
Новый пес-поводырь Пядара Ласи обрушил у Моррисси целый стенд печенья с шоколадной крошкой. Материна доля в сорок пачек – в коробке на парадном крыльце. Не просрочка вообще. Так что можем лопать битое печенье на завтрак, обед и ужин, если охота.
Матерь за Пядара довольно-таки расстроилась.
– Сказала ему, когда прибиралась, дескать, что ж это за собака такая? А он мне: “Лабрадор это”. Из него такой же лабрадор, как из меня. Собственный нос до своего же зада не доведет.
– Жестоко это – так слепого разыграть, – говорит Берни и закидывает горсть печенных крошек с шоколадом себе в
После чая в среду приходит Эйтне Эгар со своими бородавками. Пока Батя был жив, Эгары всей семьей к нему ходили без передыху со всякими хворями, болями и чем только не. Ко мне теперь ходит одна Эйтне.
