Обычно она ждет, пока вся рука не покроется, а тут вдруг всего три или четыре на пальце левой и две на правой ладони. Да и мелкие вдобавок.
– Их же почти не видно тут, Эйтне, – я ей.
– Я знаю, – говорит. – Шикарно было, пока работала у Конлона – заказы принимала по телефону. Но с прошлой недели я на кассе в мясном у Тайнана. Колли Тайнан говорит, надо это все убрать, чтобы покупателей не распугивать.
– Не поспоришь.
Тайнан ей велел их свести заморозкой, но она предпочитает естественный подход. Чувствую себя немножко шарлатаном. С тем же успехом она могла б, наверно, и свиную котлету приложить. Но она пришла сюда и платит не сама, так что в любом случае не обеднеет.
– По-любому попробуем.
Она болтает о работе и про всякое городское. Ответить ей мне есть мало что. Чем быстрее с этим покончим, тем лучше.
– Как там Берни? – спрашивает, когда уже собирается уходить.
– Порядок.
Я и забыл, что Эйтне ходила с Берни на выпускной. Для гея, да еще и для гея, который собирается быть женщиной, девчонок у Берни сколько-то набралось. Он вообще подумал хоть минутку, каково им будет, если он решит перемениться?
– Ты ему передай, что я о нем спрашивала, – говорит.
– Передам.
– Когда они в Лондон собираются?
– Кто?
– Кажется, я слыхала, как твоя мама говорила моей что-то про поездку, – она такая, а сама вся малиновая делается. – Ну короче, до скорого.
– Пока.
Лондон, чтоб меня. Ему денег на автобус до Туллоу еле хватает. Небось сидит наверху и подслушивает.
Кричу ему:
– Берни, подружка твоя приветы тебе передает.
Нет ответа. Беру из холодильника колу. Божок на подоконнике, на прямом солнечном свету из окна. Приятный вечер на улице, Батя в такие вечера возился в огороде, копал грядки или чинил что-нибудь – даже после целого дня разъездов. Почему б и нет? Беру Божка под мышку и выношу в беседку. Мы со Скоком построили ее для Матери в прошлом году, и ей там нравится сидеть по вечерам. Таков был отчасти наш план – ну, план Скока на самом деле, – забирать с лесопилки обрезки и городить из них садовую мебель. Немножко подзарабатывать. Почему мы бросили эту затею, даже не помню.
Сидим впитываем тепло – я и Божок. Рассказываю ему про Эйтне. Он ее жуть как обожал, радовался, когда Сисси ее приводила с собой. Может, потому что у него не было своей дочки.
– Хоть оно и не такое черно-белое, как кажется, правда, Бать? Берни считает, что нет. И Мурт. Когда ты узнал про Берни? Он говорит, что ты сам догадался еще до того, как Берни тебе рассказал. То есть, если ты знал, у тебя с самого начала были насчет меня сомненья. Помнишь, я маленьким думал, что смогу убрать синяк, если к нему прикоснусь, все равно как лужа высыхает. Или если помашу рукой над поцарапанной коленкой у Берни, порез затянется. Ты на меня тогда так глянул. Дичь это, потому что сегодня я с Эйтне все делал как обычно. Разницы никакой. Может, я вообще никогда ничего не чувствовал. Просто повторял за тобой. Но я не знал, что у тебя в голове при этом происходит.
Солнце светит мне в прищуренные глаза, я на минуту жмурюсь.
– Почему ты мне ничего не говорил? Ты для этого вернулся? Чтоб лично сказать мне, что песенка спета?
Я, видать, задремываю и просыпаюсь от воя из кухни. Бегу туда. Матерь.
– Какого хера?
– Он пропал, – она мне. Падает в кресло. – Эта чувырла Лена. Я ей устрою.
– Да блин, я думал, на тебя напал кто. Он со мной.
Она подскакивает, глазищи полыхают.
– Ты чего там делаешь с ним? На кусочки пилишь?
Нисколько мне не доверяет вообще. Пошла она. Так паршиво она об остальных наших идиётах сраных не думает. Я у ней отродье. Парни в Австралии, фотки в Фейсбуке что ни день, считай, отпуска на Бали, прыжки на тарзанке в Новой Зеландии, Сенановы мотоциклы, а домой они на Рождество приехать не могут, когда Матери больше ничего не надо, а только повидать их. А теперь Берни приспичило влезть на хренов крест. Все шишки мне, значит.
Приношу Батю-Божка. Тресь им об кухонный стол. Ничего не говорю, ухожу в сад остыть. Матерь идет следом с белым “Магнумом” для меня и “Корнето” себе.
– Не хотела тебя обидеть, сын, но я сама не своя. Как первый раз эту фигурку увидала, так, не сойти мне с места, подумала – отец твой вернулся. А теперь, кажется, опять не чувствую. Не знаю, может, я чуток с приветом сейчас.
– Ладно, давай уже сюда свой “Магнум”, пока не потек.
Садится в беседке рядом со мной. Поскольку опоры у беседки вышли немножко неодинаковые, мы вроде как притиснуты друг к другу в углу. И тут она мне заявляет: оказывается, Эйтне была права, они и правда собираются в Лондон – Матерь и Берни, на несколько дней.
– Что? Он едет в Лондон? – я ей. – Ему даже пива всем заказать не по карману.
– Вредный ты.
– И когда это все?
– Не раньше воскресенья. Всего на несколько ночей.
– Ушам, блин, своим не верю. Вы мутили за моей спиной.
– Ты разве сам не говорил, что Берни б не помешало сменить обстановку? – она такая. – Для его душевного здоровья.
– Он тебе ни пенса не отдает. А как же я?
