– Слушай, я твою тетку Айлин не видела сто лет. Антони у нее из инвалидного кресла почти не вылезает, домой они теперь приедут невесть когда. Да и вообще, мне кажется, вам с Берни не повредит отдохнуть друг от друга. Вы, пока росли, были лучшими друзьями. А теперь…
Я встаю, не успевает она договорить то, что собиралась там сказать. С сестрой своей Айлин она несколько лет назад едва разговаривала. Доедаю мороженое и оставляю Матерь одну.
Прохожу кухню и не могу не глянуть на Божка. Жуть как трудно описать, что в нем такого, но он любой взгляд держит запросто.
– С тех пор, как тебя не стало, все пошло совсем вразнос, Бать. Помню, как в этом доме битком было пацанов и люди то и дело стучали в дверь, приходили лечиться. А теперь Матерь с Берни дружат не разлей вода, а я им отрезанный ломоть. Уйди я на все четыре стороны, им насрать, значит?
Разговор с ним меня утихомиривает. С Батей так всегда было. Он сам говорил, что в этом главная часть лечения – помогать людям взять себя в руки, при всех хворях, даже если болеть не перестанет. Взять в руки себя и держаться внутри. Я знаю, о чем говорю, потому что он и со мной так.
– Не выходит, Бать, – я ему.
И чуть ли не слышу, как мне говорит его голос:
– Перемелется, сынок. Оставь как есть.
Я рад, что в четверг рано утром я один на ногах. Вчера вечером сидел у себя, чтоб не слушать, как Берни с Матерью строят свои дорожные планы у меня за спиной.
Забираю с собой тост с повидлом и топаю на работу. Начать с того, что тут страшная суета. Я в итоге вожу вилочный погрузчик, перетаскиваю палеты с обрешеткой на старый склад. Где-то в полдесятого отгоняю погрузчик за цеха, чтоб покурить. Там Барроу всего через тропу. Приятно сидеть там на верхотуре, отличный вид на реку, где она разливается и расходится на два рукава.
Появляется пара лысух, качаются на волнах, одна ныряет, чуть подальше с плеском выскакивает. Может, даже не догадывается, что она лысуха. Понятия не имеет, что с виду она невзрачнейшая на свете птица. Классная работа у ней – плывешь себе, подбираешь жратву на ходу. Ни тебе получку ждать, ни думать о будущем. Птицам и трудиться-то не надо. И вообще животным. Не считая, наверное, сторожевых псов. Ну и лошадей. Размышляю о том, какие бывают у зверей работы – я видел по телику, как слоны в Индии таскают бревна хоботом. Тягловых животных много, не говоря уже о насекомых – рабочих пчелах и муравьях. Может, и другие насекомые тоже в трудовые бригады сбиваются. Из цехов доносится гудок, отвлекает мою голову от сортировки звериных трудов.
Качу через двор, а сам думаю о Бате – как он всю жизнь работал на городской совет, клал дороги, подстригал изгороди, рытвины латал. Знал всякое шоссе и объездную дорожку. Обожал это все – ну или говорил так. Хотя теперь я лучше себе представляю, до чего тяжкая бывает работа, и не очень-то уверен, что оно было ему вот так просто, как он показывал.
Всегда имелась у него халтурка-другая по ходу дела – и для себя, и для пацанов. То в дом какой заскочить, раз обещал, и вся ватага с ним. Динки Дрисколл, лучший дружбан его, повернутый был на рыбалке. Если оказывались у реки, ссаживали его вместе с его удочками. Батя частенько заявлялся домой и бросал в мойку пакет окуней. Едва успевал руки вымыть, а его уже в прихожей ждал кто-нибудь со своими болячками. Иногда с ходу понятно было, что с человеком не так, – желтая бледность или там сыпь, – а бывали с виду такие же, как ты да я.
Никогда я не думал, что у меня будет такая вот работа. Когда у тебя дар – это как талант к музыке, крутой голос. Некоторые им только себя и развлекают, поют в пабах или на семейных сборищах, а вот другие на это живут – в программах по телику светятся во всяких конкурсах талантов. Бате его работа на городской совет вроде нравилась, а талант свой целительский он просто на службу людям поставил. После того, как Бати не стало, во мне крепла мысль, что, как только дар себя проявит, я ему посвящу всю свою жизнь и буду им зарабатывать. Странное дело, это меня с Батей сближало. Не в смысле, что я мог его вернуть или как-то. Просто ждал, чтобы случилось что-то, все перестало быть херовым и наладилось обратно.
Когда Батя погиб, Матерь это потрясло будь здоров как. Но она взяла себя в руки, вышла на работу. Говорит, человеку нужно трудиться – не только ради денег. Матерь в ее розовом передничке, весь день под флуоресцентными лампами. Мелкие ее жесты неповиновения – здоровенные бренчащие серьги-обручи, припасенный для меня круассан или пакет куриных крылышек. Говорит, ей нравится работать у Моррисси. Видать, так она себе и Берни поездку в Лондон покрывает. Как ни подумаю про это, оно меня грызет и грызет.
Сижу я такой, а тут из-за угла появляется Хеннесси.
– Давай-ка шевели жопой. Начальство интересуется, где тебя, нахер, носит.
– Ладно.
Иду в контору, Деннис высовывает голову.
– Собственной персоной. Я сейчас занят. Заходи в час, а?
– Ладно.
Голова скрывается, я спрашиваю у Джанис за секретарским столом, что случилось, та жмет плечами.
