Ухожу в сад покурить. Только делаю пару шагов по дорожке, опять включается свет у Макдермоттов. На несколько секунд все освещено. Нигде покою нету. Усаживаюсь в беседке, прикуриваю. Чудно́ про это думать: Божок всего в нескольких футах подо мной, закопан аккурат у меня под задницей.
– Зачем ты вернулся, Бать? Довести начатое до конца? Матерь всегда говорит, что ее чтениями по заварке и разговорами с ангелами двигает одно: незавершенные дела. Это и притягивает духов обратно в мир, а к Матери – клиентуру. Понятно, ты ушел внезапно, и все же, чтоб рассказать мне, что происходит, времени у тебя, по-моему, было достаточно, если б хотел. А ты рот на замок. Непохоже на тебя. Если вернулся, чтоб чуток поддержать меня морально в самом большом обломе моей жизни, не бери в голову. Я сам разберусь.
Наверху включается свет, комната Берни. Видит ли он меня? Нет, просто курит в окно. Странно это – смотреть, как он выдувает здоровенную струю дыма в ночь, глядя в небо.
– Курение убивает, – произношу я басом.
Берни высовывает голову из окна.
– Кто там?
Я выхожу из беседки, вновь срабатывает датчик.
– Пошел ты, Фрэнк. Всю улицу перебудишь.
– Ща, еще раз дерну.
Берни затягивается, бросает бычок из окна. Тот падает на ящик с углем. Я затягиваюсь еще несколько раз, стоя у задней двери, думая о Джун. Воображая, как она, может, все же окажется здесь, как мы покурим с ней у нас в саду. Хотя вряд ли она курит – с учетом ее спорта и прочего. На несколько минут я замираю напрочь. А когда делаю шаг, чтоб затушить свой бычок в цветочном горшке, свет у Макдермотта включается опять.
– Ложись уже, Фрэнк. – Берни высовывает голову надо мной. – А то, блин, как на дискотеке.
И все же вот, пожалуйста, заперт забором между нашим участком и Макдермоттовым, закопан под этой дурацкой гондолой на ножках. Завернут, как порция жареной картошки, во вчерашнюю газету, присыпан землей.
Есть в этом что-то очень… не забавное, а как там это слово? Курьезное, вот так скажем. Есть что-то очень курьезное в повторном погребении. Даже Иисус в шести футах под землей не оказался второй раз. Я бы предпочел, чтоб Матерь спрятала меня на чердаке или под кроватью. Но как бы то ни было.
Найдутся такие, кому интересны определенные стороны великого запределья, которых я в своем рассказе не касаюсь. Излагаю я мало по той причине, что, когда теряешься во времени и пространстве, это непросто. Сила тяготения уже никак не влияет, и потому о физических составляющих посмертия сказать я могу немногое. То, с чем я сонастроен, не зависит от моего местоположения. Может, дело в том, что, если моя судьба переплетена с чьими-то еще, меня тянет в эти стечения обстоятельств, будь то в прошлом или настоящем. Похоже, это у нас с Фрэнком есть незавершенное дело, с которым предстоит разобраться, а не у нас с Матерью, как я понимаю. Моя жизнь – если считать это жизнью – не привязана к “здесь” и “сейчас”. Я скольжу вне времени, а затем меня втягивает в тот или иной миг, один импульс жизни есть одиночный удар моего сердца. Сейчас я вижу разные события в своем прошлом как параллельные. Не так, как это бывает, пока жив, как ты это помнишь. Воспоминания – истории, что катятся человеку за спину, а воображение направляет его в будущее. Вспоминание и выдумка неразрывны, как единая капля воды.
Я себе так это понимаю: вечности нет, потому что нет времени. Знаете, как говорится: “У меня есть все время на свете”? У меня теперь есть все время на свете – и никакого времени нет. Смекайте, как хотите.
Вы когда-нибудь боялись пустоты в сердцевине всего – этого мира, жизни, вас самих? В каком-то смысле вы правы: ничего нет. Ничего из того, что вы знали, и ничто не значимо. Но шикарно. Совершенно шикарно оно и тянется во все стороны, по всем измерениям.
Знаю, это кончится. Пока я тут бисирую, за кулисами кто-то держит в руках тросы, готовится опустить занавес окончательно. Понемногу распускаются узлы. С каждым поворотом дух мой высвобождается. Единственный узел, что все еще держит меня, – не месть и не воздаяние. Любовь. Фрэнк спрашивает меня, зачем я здесь. То же самое я спрашиваю у себя самого, потому что уймы всего не знаю. Но чем глубже застревает он в вопросе “Зачем я здесь?” к себе самому, тем больше открывается неведомому и непостижимому; все начнет двигаться. Для нас с ним. Жаль, не могу сказать ему, что я тут не для того, чтобы умножать его тревоги насчет дара. Все сложно, и вот сейчас я чувствую, до чего все оно шатко. Влиять на Фрэнка я не могу, но ему пора браться за дело. Не рассиживать да раздумывать, нет.
Зато я тут становлюсь свидетелем первой любви. Фрэнк и Джун. Навели меня на мысли о моей первой любви – нашей с Летти. Сдается мне, тут и зарыты семена моего теперешнего положения.
