Она усаживается напротив, морщит нос, глядя на беспорядок: пакет сахара и пакет из-под молока, обрывок фольги, из которого я вылепил пепельницу. В один и тот же миг взгляды у нас падают на нож – Берни оставил его вчера на столе. Вряд ли она меня замочит в моем же доме. Смотрит на меня, бровки тоненькие, тянется, берет нож. Ё-моё. Зрачки – булавочные головки. С того, на чем ей положено быть, она явно слезла и сейчас на чем-то другом.
– Где твоя мать?
– Рановато припираться в гости, – я ей. Видок у нее такой, будто она всю ночь где-то болталась. – Шла бы ты домой. Весь дом перебудишь.
– Кого? Ты тут один. Я сидела на выгоне, видела, как грузовик с пивоварни подъезжал.
Говоря все это, она ножом отрезает задник коробки из-под хлопьев.
– Матерь ту статуэтку забрала с собой, – я ей. – Так что ее тут нет.
– Зачем? От меня спрятать? – Говоря, она вырезает из картона, жуть как ловко крутя ножом.
– Нет. Потому что она ей важна, – отвечаю. Больше ничего в голову не идет. Она меня будь здоров как напугала.
Тянется, сдергивает с держателя кухонное полотенце, протирает стол перед собой. Ставит картонную фигурку. Это реклама с оборота коробки с хлопьями: фотография Кати Тейлор, боксерши. Клево у Лены вышло. Теперь стесывает ножом мелкую картонную стружку, чтобы получилось еще точнее.
– Ты домой вернулась за чем-то конкретным? – говорю, пытаясь свести все к нормальности. – Из-за Волчьей ночи или как?
Не обращает на меня внимания. Там, где у нее на блузке должна быть пуговица посередине, ткань скомкана. Вижу, она стянула ее изнутри, чтоб отсутствие пуговицы было не заметно. Это меня чуток успокаивает – что она заморочилась на это. Вот бы Берни сюда. Хоть бы даже в бальном платье спустился, он бы с ней справился лучше моего.
Она кладет нож на стул рядом и принимается играться вырезанной Кати, делать вид, будто та наносит удары.
– Бум, бум.
– Хорош, Лена. Иди домой проспись.
Два движения ножом – и Лена ставит Кати обратно: рук – ну, боксерских перчаток – как не бывало. Диковато это, как у ней вытянутые руки кончаются запястьями.
– Штука вот в чем, – говорит она. – Я не знаю, полный ли ты шарлатан. Или придурок. Вранье на вранье.
– Чего она тебе далась, статуэтка эта? – говорю. – У тебя полно всякого другого.
– Не Мурту его раздавать. Это настоящее искусство, а не фуфло с гаражных распродаж.
Опять у нее рука дрожит. Паршивый знак, всегда. Как рука начинает, так пиши пропало. Впереди может ждать полномасштабный срыв.
Но Лена берет нож в уверенную руку и прижимает кончик к запястью.
– От лавки моего отца лапы свои держи подальше. Я знаю, ты пытаешься к нему подлезть.
– Это неправда. Я ему время от времени помогаю просто.
– Я обещала остальным, что мы сможем устроиться в “Барахлавке”.
Тряска немного замедляется – Лена излагает свой план: продавать всевозможное говно, от разряженных статуэток до гербариев в непарных ботинках. Все это перемешивается у ней с параноидальными мыслями о том, кто на самом деле рулит городом, кто дергает за ниточки. Я забываю следить, что она там творит с ножом, пока на запястье у нее не появляется капля крови.
– Что за херня?
Она снимает эту каплю лезвием, тянется к плошке с хлопьями и сует лезвие туда. То, что не доел Берни. Перемешивает. Под столом левая нога у меня дергается как чумовая. Держу ее изо всех блядских сил. Если не удержу ногу, дерганье вразнос пойдет.
– Лена, тебе домой надо, покемарить. Поговори с отцом.
Она опять берется резать картон. Ставит фигурку обратно, у Кати теперь прорезь посередине. Лена вставляет туда лезвие, оно теперь смотрит из Катиного живота на меня. Держись, Кати. Олимпийская золотая медаль все-таки. Я сосредоточиваюсь у Кати на лице, пытаюсь понять, что тут вообще происходит.
Конечно, я мог бы прямо сейчас сходить в дальний угол сада, выкопать Божка. Выдать его. Но надо крепиться, не подвести ни его, ни Матерь.
– Дело в том, Лена, что мать моя действительно верит, что в той фигурке засел дух Бати.
Вид у Лены растерянный; может, она и забыла уже о Божке.
– Люди так распинаются о твоем отце, – говорит она. – Будто его говно не воняет.
– Он приличный чувак был. Многим помогал в беде.
Лена смеется.
– А теперь, значит, ты у нас избранный. Живешь с закрытыми глазами, головы не подымая. А жизнь, она скорее… скорее… скорее…
– Скорее – что? – говорю.
Она опять ставит Кати на стол. Теперь у той вместо глаз две дырки, до жути четко прорезанные. Лицо у нее при этом смотрится куда менее решительно.
– Скорее как геология, – говорит. – Камни и осадочные породы.
Ах ты, поехали опять.
– Слой под слоем. А еще всякое сверху насыпано.
Встань и вали из кухни, говорю я себе, но не двигаю ни единой мышцей. Лена подчеркивает свою мысль ножом.
– Твой отец был таким же, как любой мужик, – говорит. – Слой на слое, подпорки патриархату.
Замечаю корову на пакете из-под молока. Никогда в глаза не бросалась. Рядом с коровой стоит фермер в кепке. Может, ненастоящий, может, актер. Надо купить молока. Сразу же, как только Лена уберется, выйду за молоком. Понятия не имею, о чем она толкует.
– Что, блин, ты пытаешься сказать?
