И даже когда был я уже в достаточных годах, чтоб самому определять свой путь, я, к стыду своему, его так и не определил. Ни к чему теперь притворяться да врать. Ни к чему рядиться в одежки достоинства, поскольку даже стыд привносит определенное… не знаю, что тут за слово. Для таких дебрей чуть ли не лучший философ нужен. Я все менее зависел от собственных чувств, и по мере того, как двигалось время, шла жизнь, набирал ускоренья. Словно отправился прокатиться на воздушном шаре, а Летти осталась внизу, на поле. Меня уносило все выше и выше, пока не стала она лишь песчинкой, а затем и вовсе ничем.
Я держу кое-какие мгновенья в кармашке – все мы так. Я внутри нашего с ней первого поцелуя. Юн был, того и гляди стану собой, того и гляди себя узнаю. Узна́ю, что есть во мне особая сила, прочувствую, что есть силы, каких никогда и не пойму целиком.
В этом отчасти и есть жизнь: складываешь мгновенья на незримый банковский счет у себя в черепушке. Тот поцелуй – из таких. Он заслужил того, чтоб сиять негасимо, но через стыд свой я его утратил. Знаю точно: моя утрата – ничто по сравнению с тем, что постигло Летти. И это не значит, что Матерь – не суженая моя. Но отказом от того, что было до нее, я утратил часть себя.
Летти вынула меня из себя, вынула из самого времени. Вечные мгновенья. Держать их покрепче, ошкурить с них всякие “зачем” да “почему”. Те мгновенья пригодятся на черные дни. Надеюсь, и она приберегла сколько-то их, всюду носила с собой в кармане.
Просыпаюсь утром, все кругом загажено. Откуда-то доносится лютый храп. Иду на звук и нахожу комнату за баром, раньше я ее не замечал. Она вся отделана: на полу овчины и старые коврики, здоровенные картины по стенам, а на них – тропические острова и девушки танцуют хула-хула. На громадной кровати валяется Чудси, и ему явно очень уютно.
Снаружи кто-то поставил возле кострища новую палатку. Видимо, такое тут место – уже наплывает новая публика; когда уедем, нас быстро забудут. Иду отлить, и тут из Милиного контейнера вылезает Скок.
– Порядок, Фрэнк?
– Порядок, Скок.
– Собираюсь искупаться. Интересно?
– Не очень. На глаз – холодновато.
– Все еще хочешь возвращаться сегодня?
– Ага.
– Ладно тогда.
Он двигает к воде и, верный себе, стаскивает с себя все и ныряет в волны головой.
Ну нахер. Чего я рассиживаюсь? Надо прекращать думать и жить жизнь. Переодеваюсь в плавки и топаю к воде. Захожу, холод кусает меня за ступни и ноги. Подплывает Скок и бросается на меня всем телом – да так, что я целиком ухожу под воду. Бесимся с ним славно, скачем в волнах. Он вылезает, я несколько минут лежу на спине. Мне хорошо внутри себя – вроде как во всем теле больше легкости. Плыву от берега и ныряю предельно глубоко. Когда выныриваю, легкие того и гляди лопнут. Прорываюсь на поверхность и чуть не заглатываю все небо. По пути к берегу я весь звеню изнутри.
Подоспевает кофейник. Скок занят им, пока я завариваю себе кружку чаю. Выхожу, Скок сидит за столом, который я уже считаю нашим, пялится на море. Допиваем свое, собираемся в дорогу. Не то чтоб нам было что собирать, да и вокруг почти никого. Элис уехала на работу. Пока Скок прощается с Милой, я тусуюсь с Чудси. Он свой день начинает, балдея с трубкой и кружкой чая, от которого странно пахнет.
– Спасибо, что пустил отвиснуть и все такое, – говорю.
– Не напрягайся, дружище. Как сказал бы Могучий Воробей, “сердце себе разбивают одни дураки”.
– Что-то в этом, может, и есть.
– Я вчера вечером читал то-сё биографическое. Про твоего любимого чувака – Перри Комо. Помер он в тот же самый день, когда мне полтинник исполнился. Мир тесен?
– Так, наверное, и есть.
– Вся эта тема с седьмым сыном – это просто миф, который вокруг него сложился.
– Нет, я так не думаю.
– Он цирюльником был. Поющим цирюльником. Голос у него мог вылечить разбитое сердце, но у него была орава братьев и сестер. Семеро и более.
Что-то тут не так. Чудси выдает мне с собой бутылку своего водорослевого шампанского, и я топаю к машине.
Мила втрескалась в Скока будь здоров – судя по тому, как она его держит за руку, пока они идут через кусты, а после – как она ему чуть лицо не отъедает уже в машине. Такая моя везуха – все через задницу пошло еще до того, как мы с Джун успели хотя бы попробовать. Мне все еще не по себе из-за вчерашнего вечера, а потому я сижу в машине, собираю по салону обертки и пустые бутылки. Странное Чудси сказал только что про Перри Комо. Типично для укурка, всё понятие через задницу.
Скок забирается в машину, Мила обращается ко мне:
– Береги себя, Фрэнк, надеюсь, ты сможешь отпустить. Люблю тебя, Скочик.
– Это что вообще было? – говорю, пока Скок сдает назад.
– Ну, “Скочик” – это…
– Да не про то. Я про “отпустить”?
– Расслабь ты гузку, пустяки это все. Оголодал я, Марвин[119]. Мила мне выдала коробку мюсли, но желудок у меня алчет жира.
– Да и заправиться не помешает.
