– Погоди, – он нам, – я не договорил еще, там есть продолжение. В конце концов вынудили ее родить, да только ничего не родилось. Годы спустя прошел по стране ураган. Не видали такого ни прежде, ни после. Вы его все помните, верно же? Где он в итоге кончил свой путь смерти и разрушения? На том самом доме, куда ту женщину заперли. Поубивал напрочь много невинных людей. Уничтожил всю деревню. Люди в тех краях уверены, что это ее ребенок-призрак вернулся – мать свою искал. И чтоб отомстить. Когда бы прогноз погоды ни давал штормовых ветров, постепенно крепчающих, многие в том углу обитаемого мира ежатся в своих постелях, думают, что может прийти их очередь, когда обрушится ярость ветра им на головы.
Я пытаюсь выкинуть ту небылицу из головы, потому что нет мне дела до Мёрфи, его измышлений и затейливых одежек. Он сам как есть павлин: пурпурный в горошек платок у него на шее то вскинется, от уляжется от мелодий, какие он играет, притоптывают кожаные сапоги ручной работы.
Видал я его потом, когда он вышел отлить на задний двор. Снимает платок с шеи, чтоб пот со лба утереть, а там здоровенный желвак у него сбоку. Прикрываемся мы прикрываемся, а в итоге привлекаем внимание к тому, что стараемся спрятать.
И все ж не по себе мне внутри: была в его байке одна подробность, от которой меня с души воротит. Он сказал, что та женщина – она мясо любила. В отличие от большинства женщин в положении, которых от одного вида сырого мяса мутит, ей по мере того, как рос ее живот, мяса того хотелось все пуще. Еще и поэтому люди боялись, что может выйти у ней из утробы. Что за чудовище там живет, как паразит, и пожирает всякую плоть, до какой может дотянуться?
Не могу стряхнуть это чувство, будто слышу что-то, но кричат далеко, слов не разобрать.
Понимаете, не встречал я отродясь никого, кто б любил мясо крепче Летти.
Прошло столько лет, и теперь в силах я отделить мои чувства к Летти от стыда, какой потом во мне вырос. В том, что я чувствовал, была правда, какую не мог я постичь головой. Можно ли называть нечто любовью, если была она краткой, особенно после того, как провел всю жизнь с другим человеком? Любовью живучей, спящей, словно эдакий экзотический цветок, какие по телевизору показывают: сидит под землей годами и вдруг ни с того ни с сего расцветает. Слыхал я байку про семечко, что, бывает, вот так подолгу лежит себе и лежит: двадцать, тридцать или даже пятьдесят зим напролет, не откликается ни на удлинение дней, ни на тепло, что пробивается в почву, – покуда не учует, что пора попробовать. Все из себя зрелищное несколько дней, ярких оттенков и диковинных ароматов. А дальше – занавес еще на пару десятилетий. Каким часам послушна жизнь наша? На что мы способны? Тик-так, мерный ход, часы, дни, месяцы, и вот… Видал я человека в такой боли, что он на пять лет постарел у меня на глазах. По сравнению с этим гляжу на Матерь – а она все та же смешливая девчонка, с которой я познакомился и на которой женился. Та же искра в глазах, тот же взмах головой, словно и первого часа еще не прошло между нами.
Я ее любил. Но о Летти никогда ей не рассказывал. Думал, Матерь всегда будет меня по той истории мерить – а может, мерить себя по другой женщине. Возносить себя или принижать – не знаю даже, что хуже.
Тянул все эти годы, а теперь уж любые сужденья и прикидки выдохлись. Я подвешен посередке всех событий и всех правд моего бытия, вверх тормашками и шиворот-навыворот.
Опять и опять перебирая все то, что у нас с Летти было, я впадаю в некий гипноз. Взгляды, какими обменивались через зеркало в мясной лавке Суини, и в том же зеркале с нами – корова Мона Лиза. Так мы с ней называли схему разделки. Летти ту схему обожала, все куски мяса, обозначенные на ней пунктиром и подписанные. Образования у Летти, может, было немного, но о мясе она знала поболе всякого.
Случилось нечто сильное, уж как бы там ни падал свет меж нами, уж как там то клятое зеркало, как ярмарочная потеха, ни искажало и ни перевертывало все.
Случилось сколько-то поцелуев за сараем, но дальше дело не зашло. Иначе сила желанья и хотенья способна править делами нашими. Будь оно так, нас всех ого как далеко завело бы. Прежде чем кто-то успеет подумать, что я тут строю из себя и из нее Иосифа и Марию, непорочное зачатие и завожу такую вот шарманку, скажу: нет, это не оно. Я просто знал, в чем правда, – мы не делали ничего такого, чтоб Летти забеременела. Но мой отец счел иначе и честил меня день и ночь, пока я чуть не спятил. В конце концов сам едва понимал, что и думать. То, как никто ничего про нее не говорил: а ведь в том, как ничего не говорится, – своя отдельная повесть. Все знают, и никто слова не молвит. Ирландские замашки и ирландские законы, как вы там?
