– Мало не показалось наверняка, – он мне. – Особенно раз эта подруга решила, что ты – это твой отец.
– Дичь несусветная, да, – я ему, а к нам тут корова с парой телят подгребает.
– И ты железно уверен, что это из-за бати твоего она там оказалась?
– Ни в чем я толком не уверен. – Выдергиваю пучок травы и через доски ворот протягиваю теленку помельче. Он закатывает губу, типа как Элвис, а сам выдергивает траву у меня из руки. – Начать с того, что она все говорит задом наперед. Хочет сказать “привет”, а выходит “прощай”. У нее инсульт был. Она и до этого не блеск вменяемая была.
– Рассказала, что с ребенком-то случилось?
– У меня есть чуйка, что ребенка никакого нет. Не знаю почему. Знаю, что в Глен ее бы не выслали, не будь она беременна. Но нет, она не смогла сказать. Никогда я не узнаю наверняка, ни так, ни эдак.
– Такова жизнь, а? В смысле, то они говорят, что от яиц тебе крышка, то назавтра велят по два на завтрак жрать. Даже с планетами так. То их девять, то они одну понизят в звании, и теперь их восемь.
– Это другое.
Скляночка с порошком у него при себе, он ее славно так нюхает.
– Какая она сама? – он мне.
– Старая. Приятная, милая. Спальня ее – хуже всего. Ничего в ней нету, ничего личного. Завтра помрет, они там только белье заменят – и можно следующую селить.
– Уныло как-то, это да, – он говорит. – И какие же теперь у тебя возможности перерасти ранг бородавок и выйти в первую лигу, не знаю, лысин?
– Дело не в этом.
Теленок, который ближе всего к воротам, повертывается к нам спиной, подымает хвост и выдает мощную струю мочи. Следом роняет свежую говеху.
Как только меня догоняет вонь, я понимаю, что нам это сигнал валить. И только когда мы выкатываемся на основную трассу, до меня доходит.
– Ты не унюхал там ту горку говна, да? Что за дела с порошком?
– Кажется, унюхал-таки. То ли зелье миссис Э-Би волшебством торкнуло, то ли мой ум меня разыгрывает, но оно действует. Штука в том, что хорошие запахи возвращаются крепче. Одно тебе скажу: домой я возвращаюсь с персиковым духом Милы, с…
– При себе оставь.
Дожевываем последние ништяки, болтаем о всякой обычной херне. К Карлоу подъезжаем часов в семь вечера.
– Хочешь, чтоб я тебя высадил или как? – Скок мне.
Я только что получил от Матери сообщение, что она в Дублине в аэропорту, ждет автобуса домой.
– Зайди на чуток, если хочешь, – отвечаю.
– Четко.
У меня в ногах пустой рюкзак.
– Божка уже нету.
– Ты о чем? – Скок впервые замечает, до чего плоский у меня теперь рюкзак.
– Пока я был с Летти, она его все драила и драила. Она без передыху этим занимается, и такое ощущение было, будто он блекнет. Я это там чувствовал. С ней.
– Что? Мать тебя удавит.
– Он Летти нужен больше, чем Матери. Или мне.
– Шикарный жест. Ай да бравый молодец.
Подкатываем к заднему двору, Джон Билли Макдермотт из соседнего дома – на улице, выпускает голубей на вечернюю разминку. Берни говорил, что видел, как Макдермотт вылезает с чердака своего вусмерть спозаранку. По прикидкам Берни, с тех пор, как у Макдермотта жена умерла, он там ночует.
Машет нам.
– Экий красочный у вас драндулет.
– Тачка зверь, эт-точно, – отзывается Скок.
– Каждый день хватай покрепче[129], ребятки.
Я и забыл, какой бардак дома оставил, особенно в кухне. Скок выметается за молоком и нарезкой ветчины. Первым делом ставлю чайник, чтоб хлебнуть чаю и сполоснуть тарелки. Открываю кран, и он так вот плюется пару раз, прежде чем врубиться на полную струю. Хорошо дома.
Сую нос в буфеты, ищу, не припрятано ли чего, и откапываю на верхней полке рождественский мини-пудинг. В феврале Матерь их притащила уйму. Мы их ели с утра до ночи. Срок годности давно истек, но в них столько консервантов, что они и ядерную войну переживут.
Всю жратву она в прошлое Рождество запасла – надеялась, что кто-то из ребят приедет домой на каникулы, но те так и не выбрались. Лара наняли в шахты на Тасмании – деньги слишком уж хорошие дали. Но Пат сказал мне, что Лар налетел на какие-то неполадки с визой и если уедет, обратно могут не пустить. Патова бывшая с детьми хотела вернуться домой в Таиланд, туда-то он и подался. Никого из них уже больше трех лет не видел.
Ну хоть Мурт на рождественский ужин пришел. Жалкий вышел бы день, но Берни замутил каких-то коктейлей, и Матерь к концу вечера порхала. Все Батины любимые пластинки поставила. На полную катушку гоняли и “Голубое Рождество”, и “Любовью кружится планета”, и “До скончанья века”[130]. Слезливое старое барахло, а все равно оторвались мы что надо.
У задней двери шебуршат.
– Это я, – Скок мне.
Первая загрузка тостов выскакивает.
– Ничто не сравнится с запахом тостов из сайки, – говорю.
Мы грузим на тосты ветчину и сыр, заливаем все это кетчупом. Скок смешивает свой с коричневым соусом, но меня от такого воротит. Чего он заморачивается, если все равно никакого вкуса не чувствует?
