А сейчас – немного ее истории, и моей, и ветра. В тот самый день моей женитьбы на Матери, когда я прилаживал в кухне галстук, радио сообщило: “Четверо – вдова, две ее дочери и внучка – погибли в результате урагана: дерево свалилось на их автомобиль… пятнадцать человек ранено, один серьезно…”, – и что-то во мне постигло – так, как постигаешь, не ведая. И теперь я знаю: Летти родила ребенка-фантома. Ветер, отраду себе, но в то же время преисполненный невозможной ярости. Так оно и есть: затыкайте людям рот, задавливайте их – и взрастите беду. Видал я разные хвори, то, как люди закупоривают в себе всякое. Ничего хорошего для организма в этом нет.
Из всех времен, в какие можно вернуться, я возвращаюсь сюда, где встречаются постижение и непостижимое. Мы с Летти и ее дитя. Наше дитя, каким она его зачала. Ветер. Пусть и невещественный, как сам воздух, которым мы дышим. Но хоть и так, он свободен, свободен вечно и всюду.
Солнце льется из-за деревьев, как на религиозных плакатах – такие раньше вешали в школьном коридоре. Чтоб заставить думать о Боге, но не в лоб. Выхожу на тропу, едва не падаю, споткнувшись о здоровенный корень. За деревом приятный плоский пятачок, вот я на минутку и усаживаюсь. А потом и ложусь. Глядеть в древесную крону – оно расслабляет, чуть ли не гипнотизирует.
Когда смотришь кино, вечно у них внятный конец. Даже если герой погибает, он отдал свою жизнь за всякое важное. Все осмысленно. Одно ведет к другому, пока не приведет к концовке; так устроены все байки. По сравнению с ними вот это все – чума. В некотором смысле я огреб больше, чем заказывал, но у меня такое чувство, будто я теперь знаю меньше, чем когда начинал. Всегда считал, что история – это факты, которые тебя ждут, стоит только заинтересоваться как следует, чтоб их поискать. Но жизнь Летти целиком невидима, стерта. Я никогда не узнаю, был ли у нее ребенок. Никогда не узнаю, как Батя со всем этим соотносился. Придется двигаться дальше уж как есть.
Мелочи о Летти плавают у меня в уме, перемешиваются между собой. Как все у нее задом наперед; может, когда она говорила “сестра”, имела в виду брата? Или монахинь каких-нибудь имела в виду. Она выдавала целыми списками названия цветов и молитвы, пела обрывки песен. Голосом пониже говорила: “Я вас всех на фарш пущу”. Смотрела на Божка и чудны́м голосом нараспев перечисляла названия частей туши: шея и лопатка, окорок, толстый край, бочок. Небось с того плаката у нее на стене.
Зеркало и глаза, и как Божок вроде бы переменился, но не менялся, и как менялся вместе с ним я сам. В той комнате случилось нечто самое загадочное за всю мою жизнь. Ни хорошее, ни плохое – просто странное донельзя. Что б там ни было, оно с меня что-то сняло, какой-то вроде груз, какой я, сам того не зная, на себе таскал. Понятия, блин, никакого не имею, что это означает, чем это было, но оно случилось. Со мной.
Тот еще выбор – оставлять Божка или нет. Начинаю прикидывать, сколько надо мной может быть веток, считаю один сегмент, умножаю вверх, принимаю в расчет, насколько мельче они становятся с высотой. Сколько колец и ветвей добавляется у дерева каждый год? Круги древесных подсчетов все ширятся и ширятся вокруг меня.
Опять закрываю глаза, прислоняюсь к стволу.
– Ладно тебе, древолюб херов, – встревает голос.
– Да ё-моё, Скок. Я просто сижу.
– Жуть какое чумовое дерево ты выбрал. Ты видал, сколько в нем всего позастревало?
– Что? – Встаю и огибаю дерево.
Он прав: в ветвях виднеется прорва барахла. Тут подъемник с люлькой нужен, чтоб все достать. Глазеем на всякое-разное: совершенно точно футбольный мяч, шарф, какая-то длинная красная тощая хрень, что-то вроде пластмассового ведра. Диковинная палка с синей клейкой лентой на ней – может, хоккейная клюшка? Кто-то ее сюда закинул, видать, чтоб сбить вниз что-то еще. Кинул одну хрень, чтоб добыть другую, и она тоже застряла. Так можно пробовать до бесконечности.
– Что расскажешь в итоге? – Скок мне.
– Нашел ее. Они ее зовут Пыха Келли, но я уверен, что это она. Летти Кайли.
– Невероятно. Ты нашел Пыху. Ни в жисть не подумал бы, что такое возможно.
Не хочу, чтобы он звал ее Пыхой. Меня достает, что она потеряла имя – вместе со всем остальным.
– А про ребенка есть что? – спрашивает.
– Не то чтобы.
– Слушай, нам надо шевелить поршнями. Тут очень энергичный охранник круги наворачивает.
– Может, еще один псих наряженный.
– Полно таких на белом свете.
Закидываю рюкзак за спину, жуть какой теперь легкий без Божка, и мы топаем на парковку.
– Хочешь потусоваться еще одну ночь? – Скок мне.
– Не-а. – Я готов двигать домой.
За рулем Скок чуток привинчивает свой обычный фонтан туфты, оставляет меня в покое. Тормозит в поле отлить, и теперь стоим мы с ним рядом, каждый у своей опоры ворот, ярко-зеленые просторы тянутся и тянутся вплоть до голубоватых гор далеко-далеко.
