— Ничего я не видела! — последовал нетерпеливый ответ. Tea продолжала бегать по комнате. — Ну же, скорее! Так и замерзнуть недолго! Что бы тебе не зажечь керосиновую лампу, а?
— Сию минуту. Вот только растоплю печь, чтобы комната пока что начала согреваться. Но где же взять хоть немного бумаги?
Гордвайль растерянно огляделся вокруг.
— Ты рукописи свои возьми, — насмешливо сказала жена. — Для этого они точно сгодятся.
Гордвайль промолчал. Залез на стул и, протянув руку, поискал на шкафу.
— Ну же, Рудольфус! — не унималась жена. — Это когда-нибудь кончится или нет! Засвети сначала лампу, осел, может быть, тогда разглядишь хоть что-нибудь!
Гордвайль слез со стула и зажег лампу. Затем вышел и попросил у хозяйки связку старых газет. Вернувшись, снова опустился на колени перед печкой. Пришлось выгрести из нее все угли и растопку и начать сначала. Tea носилась по комнате с отстраненным видом, что не мешало ей, тем не менее, время от времени бросать на мужа грозные взгляды и пытаться ускорить дело своими замечаниями.
Наконец, когда после долгой возни ему удалось растопить печку, Tea властно повелела:
— А теперь, Рудольфус, быстро вниз! Что нам еще нужно? Кофе есть, сахар тоже. Купи каштанов, полкило, не забудь! И рису, слышишь? И немного корицы. Да захвати с собой бутылку под молоко и купи сдобных булочек, но свежих! Не как в прошлый раз! Ну и все, я думаю. Да, у меня сигарет нет, чуть не забыла. Купи «Кедиф», пятьдесят штук, не забудь. И давай быстро!
Гордвайль закутался в свое старенькое пальтишко и вышел. Когда он вернулся спустя полчаса, нагруженный кульками и присыпанный мокрым снегом, Tea по-прежнему ходила по комнате все в том же уличном одеянии.
— Ты что это учудил с печкой? — встретила его Tea, прежде чем он успел положить покупки и отряхнуть с себя снег. — Она сегодня совсем не греет! Сделай с ней что-нибудь, да побыстрее!
Гордвайль, не раздеваясь, подошел к печке, наклонился и открыл дверцу. Жар ударил ему в лицо, мгновенно разгоревшееся от пламени. Снег на его шляпе начал таять, капли повисли на полях.
— Что ты хочешь? — осмелился вымолвить Гордвайль. — Ведь хорошо горит! Лучше не бывает.
— Что мне с того, что горит! Тепло должно быть! Так позаботься, чтоб было тепло!
— Подождать нужно. Ты ведь знаешь эту печку. Потом будет тепло и хорошо.
И он закинул еще поддон углей из стоявшего рядом мешка, захлопнул дверцу и выпрямился. От снега, таявшего у него на одежде и ботинках, под ним натекла уже маленькая лужица.
— Где сигареты?
Он вынул из кармана две продолговатые темно-синие пачки и передал жене. Tea тут же вскрыла одну пачку и вставила сигарету в рот.
— А свиную грудинку принес?
— Нет, ты ведь не говорила.
— Вот дурень! Сам не мог догадаться? Рождество один раз в году, а он не способен сообразить, что в доме должно быть что-нибудь приличное! Сходи-ка купи грудинки! И принеси еще маленькую бутылку коньяку! Давай, быстро!
Ничего не оставалось, Гордвайль вышел снова. От свиной грудинки, по правде говоря, можно было бы и отказаться, подумал он. У него растрескались ботинки на задниках, и, хотя вода еще не проникала внутрь, он постоянно ощущал сырость в ногах, может быть, от холода, как будто босиком месил мокрый снег и слякоть. Больше всего на свете Гордвайль терпеть не мог рваной обуви. Мокрые ноги, говорил он часто, вот источник всех болезней. Первое дело — ботинки! Брюки порвутся, ничего страшного, не промокнешь, а вот ботинки! При этом никак не мог выбрать время, чтобы сходить к Врубичеку и сделать набойки. Что ботинки стали рваться у каблуков, он обнаружил лишь накануне.
Вернувшись в комнату, он сразу сел и стал разуваться. Нет, ноги были совершенно сухие. Придвинув стул к печке и вытянув их, он прижался ступнями к гладкой, как мрамор, стенке.
— Ты уже греешь ноги, как заправский старик, — издевательски заметила Tea, только сейчас соблаговолившая снять шляпку. — Может, приготовить тебе грелку?
— Не помешало бы, — пошутил в ответ Гордвайль. — Ноги холодные, что твои ледышки.
В комнате понемногу разливалось приятное тепло. Керосиновая лампа тусклым светом озаряла нижнюю половину комнаты, вверху же все оставалось в полумраке из-за зеленого абажура. На белом потолке, прямо над лампой, выделялся резко очерченный желтый круг света.
Tea сняла пальто, не складывая, бросила его на диван и, встав возле печки, прикурила еще одну сигарету.
— Курить будешь, кролик? — спросила она мужа.
Гордвайль сунул сигарету в рот. Еще восемь месяцев, думал он с неизъяснимым счастьем, а может, даже только семь. Ведь точнее предсказать невозможно. И он появится здесь, плоть от плоти его, новый маленький человечек… Гордвайль посмотрел на живот стоявшей рядом Теи, словно в нем уже можно было что-то различить.
