С момента, как он узнал, что в ее животе скрыт маленький зародыш, живот этот стал для него самой святой и дорогой вещью в мире. Он видел в нем живое существо, отделенное, в какой-то мере, от Теиного тела и требующее тщательнейшей охраны. Если бы он мог, то повсюду носил бы этот живот с собой и только и следил, чтобы ему не было причинено ни малейшего вреда. Думая теперь о жене, в ее ли присутствии или нет, он безотчетно имел в виду только эту часть ее тела, ту часть, в которой было заключено чудесное маленькое существо, порожденное им, и ею, и матерью-природой, существо, еще не родившееся, но, что бы там ни было, уже определенно существующее. И вместе с этим с каким-то боязливым восхищением он думал, что женщины поистине святые создания, ибо выбраны для того, чтобы беременеть и давать жизнь человеку. И не только женщины рода человеческого, но и все самки вообще, самки домашних животных, зверей, даже пресмыкающихся, все обладают этой святостью.
Он безотчетно протянул руку и погладил ее живот там, где скрывался зародыш.
— Как ты думаешь, дорогая, мальчик или девочка?
Tea посмотрела на него с издевкой и, чтобы позлить его, сказала:
— Ничего там нет!.. Да я и выкинуть его могу, когда захочу… Кто мне сможет помешать!
— Ты не сделаешь этого, я знаю. Ты не станешь этого делать.
— Да откуда ты знаешь, что не стану? С чего ты так уверен? И очень просто, если только захочу… А коль скоро тебе это нравится, ты и носи его еще восемь месяцев!..
— Нет-нет! — пробурчал Гордвайль и смертельно побледнел. — Это невозможно! Ты разыгрываешь меня. Ведь это не всерьез, нет?.. Если ты это сделаешь, тогда…
Гордвайль не закончил. Он и сам не знал, что будет «тогда». Он поднялся со стула и добавил:
— Ну, не говори глупости, дорогая. К чему весь этот вздор?
Tea нехорошо улыбнулась. Но сразу же передумала и, ухватив мужа за подбородок, произнесла:
— Ну не расстраивайся так, малыш. Может, еще и оставлю его… Там видно будет…
И, помедлив секунду, добавила:
— Я вечером приглашена к родителям. Ты тоже, кролик. Но я отказалась. Неохота. Но, может быть, Польди заглянет к нам, примерно в полдесятого. Ты рад, что я отказалась?
— Конечно, так лучше. Можем пойти к ним как-нибудь в другой раз. Лучше провести вечер вдвоем, только ты и я.
Внезапная скука овладела Теей. Вечер впереди показался ей долгим и пустым. Не было ни малейшего шанса выйти куда-нибудь. Кинотеатры закрыты, кафе тоже — будто всеобщая забастовка, ни одного знакомого нигде не встретишь: все либо празднуют в кругу семьи, либо уже приглашены к друзьям.
Tea уселась на стул, с которого за секунду до этого встал муж, и усадила его себе на колени.
— Иди ко мне, кролик! На кого бы ты хотел, чтоб он был похож: на тебя или на меня?.. — спросила она со скрытой насмешкой.
— По сути, все равно, — ответил Гордвайль и поцеловал ее в волосы. — Правда, какая разница? Если будет похож на тебя, то будет более сильным, а это, понятно, лучше. Ну а если нет, то и так хорошо. В конце концов, я тоже не слишком щуплый и не то чтобы очень слабый, хоть и невысокий.
— Да уж, — засмеялась Tea. — В высоком росте тебя никто не обвинит. Принеси-ка мне книгу, там, на столе. И поставь лампу на ночной столик.
Гордвайль в носках пошел выполнять ее просьбу. Затем взял ботинки, поставленные возле печки, чтобы просохли, и стал обуваться.
Не поднимая головы, Tea сказала:
— Свари кофе, кролик! Хочется кофе.
— Может, лучше попозже, через час? И вообще это неправильно, ты теперь не должна пить много черного кофе… Это нехорошо для него…
— Что-о?! — повернулась к нему Tea. — Тебя это вовсе не касается! Это мое личное дело! Что ты в этом понимаешь?! Иди и делай, что тебе говорят!
Гордвайлю не осталось ничего, кроме как пойти на кухню и в закопченном чайнике сварить кофе на газовой плитке.
— Отвратительная погода, пс-с-с! — сказала фрау Фишер, тоже что-то готовившая на кухне. — Настоящая рождественская погода. Вы еще молоды, господин Гордвайль, вам все равно. А мне что сказать? Ай-ай-ай! На старости лет так чувствуешь снег, точно он идет у тебя внутри. Ничего не помогает, ни жаркая комната, ни теплая одежда. Вот, господин Гордвайль! Это не я говорю, не подумайте, Бога ради! Это мой любезный покойный муж говорил, второй мой муж. Мудрейший был человек, пс-с-с! А теперь я это чувствую здесь, — указала она себе на спину, которую облегал толстый шерстяной жакет, а поверх него — большая красная шаль. — И тут, — она ткнула себе в голени, — не считая желудка, понятно.
Ссохшаяся ее старушечья головка с жидкими седыми волосами, безжизненно приставшими к черепу, казалась несоразмерно маленькой по сравнению с закутанным и раздутым телом. Она походила на толстенькую круглую курицу, спрятавшую голову под крыло.
— Единственная вещь, еще помогающая мне держаться на ногах, — продолжала она шепотом, — это немного хорошего кофе в зернах. Лучше него ничего нет. Без кофе я бы давно протянула ноги. Старая женщина, совсем одна, пс-с-с!
