Если бы она всегда была такой, думал он, какое это было бы полное счастье! Он с радостью обнаружил, что не испытывает никакой усталости, несмотря на недостаток сна.
— Ну, что там с завтраком?!
Гордвайль встал и принялся торопливо одеваться. Затем, не умывшись, вышел на кухню и стал варить кофе.
Спустя несколько минут он подал ей в постель кипящий кофе, хлеб с маслом и остатки давешних сдобных булочек. К удовольствию мужа, Tea ела с огромным аппетитом, словно после тяжелой физической работы. Гордвайль посматривал на нее украдкой от стола, за которым ел сам.
— Ты должна много есть, дорогая, теперь ведь вас двое голодных…
Tea не слышала или сделала вид, что не слышит. Подойдя потом к кровати забрать посуду, он с внезапной преданностью склонился и припал губами к тыльной стороне ее руки. «Длань наказующая», — пронеслось у него в голове, и он почувствовал неописуемое наслаждение. Tea отняла руку, бросив на мужа презрительный взгляд, оставшийся им не замеченным. Отнеся посуду на стол, он снова вернулся к жене. Лицо его светилось внутренней радостью.
— Ты даже не знаешь, г-м… — пролепетал он, не поднимая глаз, — н-насколько ты для меня… единственная… От тебя я готов… вынести… Но только не трогай… его…
Нетерпеливым движением Tea отстранила мужа: «Пусти, я хочу встать!» — и спрыгнула с кровати. Уступив, Гордвайль сел за стол и издали наблюдал за женой, которая умывалась, раздевшись. «Нет, — с грустью подумал он, — никак нельзя покорить ее сердце, ни так, ни эдак…» Он остановился взглядом на молочной белизны свете, сочившемся с улицы через окно в разгромленную холодную комнату, и грусть его еще усилилась. Когда Tea повернулась к нему, вытираясь, взгляд его упал на ее живот, ему показалось, что он округлился немного, и это мгновенно вернуло ему душевное равновесие. Tea, словно уловив направление его мыслей, сказала:
— Папа еще не знает… Не упоминай ничего такого, слышишь?! Это мое личное дело!
— Ты скажешь ему сегодня? Он будет страшно рад.
— Сегодня еще нет! — на губах ее появилась злая усмешка. — Если решу его оставить, скажу сама. А ты не вмешивайся!..
На самом деле ей и в голову не приходило избавиться от ребенка. Она желала его, сама не зная почему. Что там ни говори, она не самая большая любительница детей. А все ее разговоры были направлены лишь на то, чтобы помучить Гордвайля, заставить его трепетать. Она отлично знала, как страстно он хочет ребенка, и потому вознамерилась до последнего держать его в страхе перед угрозой аборта, а когда эта угроза потеряет силу, она сможет пустить в ход другую уловку… Интересно, на сколько его хватит сносить все это молча…
Tea одевалась. Все движения ее были выверенны, точны, хорошо знакомы Гордвайлю — ему это очень нравилось. Самостоятельность, выраженная индивидуальность, думал он, жизненная сила — казалось, еще чуть-чуть и ее можно будет описать математически… Природа проявляется в ней прямо, открыто, безо всяких обиняков…
— Чего ты повесил нос, кролик? Одевайся и пойдем!
Гордвайль подошел к окну. Вчерашний снег уже растаял. Слякоть покрывала мокрую мостовую. Только по сторонам тротуара, в трещинах брусчатки, еще лежали маленькие грудки мутного, почерневшего снега. Гордвайль с удовольствием остался бы сегодня дома. Сейчас ему никого не хотелось видеть. Потребность в отдыхе и одиночестве была в этот момент особенно сильна в нем, он хотел остаться наедине с собой. А в доме тестя надо будет разговаривать, приветливо улыбаться — ему это очень тяжело сейчас.
— Может быть, сходишь одна, Tea? Мне тяжело сегодня. Я мало спал и вообще не могу.
Но та не готова была отказаться сегодня от его общества.
— Ты должен пойти со мной! Я обещала, что мы придем вместе! Нас будут ждать. Ничего нельзя изменить!
И добавила спустя миг:
— После обеда я так или иначе должна буду пойти в одно место. А ты сможешь вернуться домой.
Гордвайль решил умыться. Студеная вода освежила его и немного прояснила затуманенное сознание. Он снял рубашку и окатил водой свое худое, тщедушное тело подростка. Гладкое, почти лишенное растительности, оно поражало своей белизной. Tea была уже готова. Она надела белую шелковую блузку и коричневую юбку «колоколом» и сидела за столом, куря и наблюдая, как муж растирает спину полотенцем, смотрела не отрывая глаз, словно сквозь нежную белую кожу пыталась проникнуть в потаенные глубины его души. Гордвайль почувствовал ее пристальный взгляд, и ему стало не по себе. Он немного стеснялся своего хилого тела, особенно перед женой, полагая, что она презирает его за это. Он зашел ей за спину и мгновенно накинул на себя рубашку.
Когда они уже выходили, постучал Ульрих.
— Э, да вы уходите! — закричал он с порога. — Ну не стану мешать. Но если вы собрались в кафе, то и я с вами!
— Мы едем на обед к барону, — ответила Tea. — Однако входите! Есть еще немного времени.
Ульрих вошел и, не снимая пальто, уселся на краю дивана.
