Внедорожник поворачивает направо, на улицу Вальбоа. По звукам останавливающихся машин понимаю, что дальше перекресток со светофором, значит, мы повернем к бульвару Аргуэльо. Я пытаюсь убедить себя, что все это – дурной сон, однако цепи впиваются в ноги, а во рту усиливается привкус резины. Надо попытаться запомнить маршрут.
Какое-то время мы просто едем, потом резко останавливаемся – по шуму я понимаю, что сейчас будет въезд на мост из Сан-Франциско в Окленд. Сквозь черную ткань видно, что свет меняется, потом ее резко сдергивают с меня. Я вижу спину Деклана, который сидит на водительском сиденье, профиль Дайаны. Между задними и передними сиденьями выдвигается перегородка. В машине темно – стекла затонированы.
Теперь мы едем быстрее, въезжаем в тоннель Йерба-Буэна. Рядом со мной слышится шорох. С трудом поворачиваю голову и вздрагиваю от неожиданности – сбоку от меня сидит миниатюрная женщина, тоже в смирительной рубашке. Ей где-то за пятьдесят. Как давно она смотрит на меня? Ее взгляд полон сочувствия, робкой улыбкой она пытается показать мне, что понимает мои чувства. Я хочу улыбнуться в ответ, однако не могу пошевелить губами. Во рту так пересохло, что даже больно. Может быть, невежливо на нее глазеть, но я не в состоянии отвернуться. Вид у женщины ухоженный – судя по всему, она может позволить себе и «уколы красоты», и бриллиантовые серьги, – хотя гладкая прежде прическа растрепалась; похоже, не обошлось без сопротивления.
Насколько позволяет туго затянутая рубашка, откидываю голову на спинку сиденья и думаю об Элис. Потом о моих пациентах-подростках. Не то чтобы они совсем не смогут без меня обойтись. Просто, несмотря на воинственность, душа у подростков очень ранимая. Как на них скажется неожиданное исчезновение их психолога? Основное различие между пациентами-подростками и взрослыми состоит в том, что взрослые убеждены: мои слова ничего не изменят, подростки же верят, что я произнесу что-то вроде заклинания, которое разгонит все тучи.
Возьмем, к примеру, Маркуса из группы, которую я веду по вторникам. Он учится в школе для одаренных детей в округе Марин. Маркус по натуре провокатор, все время норовит поднять бучу. На предыдущем занятии он спросил:
– В чем цель жизнь? Не смысл, а
Вот так, ни больше ни меньше. Вопрос задан – придется отвечать. Если ответить неправильно, Маркус будет считать меня обманщиком. Если не отвечать вообще – подумает, что я позёр, от которого группе никакой пользы.
– Сложный вопрос, – сказал я тогда. – Если я отвечу, ты скажешь нам, в чем
Он покачал ногой. Не ожидал такого поворота событий. Потом неохотно произнес:
– Ага.
Опыт, время и образование научили меня лучше понимать людей и обстоятельства. Обычно у меня получается с большой долей вероятности предсказать, что человек скажет или как отреагирует, и даже объяснить, почему люди поступают так, а не иначе, и почему та или иная ситуация приведет именно к этому результату. И все же порой я обнаруживаю пробел в своих знаниях, причем когда меньше всего этого ожидаю. И вопросы вроде: «Зачем все это?» и «Ради чего?» одни из самых трудных.
Я оглядел сидящих кружком подростков и попытался ответить как можно искреннее:
– Старайся быть хорошим, но знай, что не идеален. Наслаждайся каждым днем, но знай, что будут и плохие дни. Старайся прощать других и самого себя. Забывай плохое, помни хорошее. Ешь печенье, но не слишком много. Старайся сделать больше, увидеть больше в жизни. Строй планы, отмечай успехи, не пасуй перед трудностями. Смейся, когда все хорошо, смейся, когда все плохо. Люби до самозабвения, отдавай всего себя. Жизнь проста, жизнь сложна, жизнь коротка. Реально только время – трать его с умом.
Когда я закончил, Маркус и остальные изумленно не сводили с меня глаз. Никто не произнес ни слова. Означало ли это, что я прав или наоборот? Может, и то и другое.
А сейчас я сижу в темной машине рядом с незнакомкой и вспоминаю слова, которые сказал тем детям. Я в ужасной ситуации, исход которой не могу предугадать. Я любил до самозабвения, но всего ли себя отдавал любимой? И сколько драгоценного времени у меня осталось? С умом ли я его тратил?
Проходит час за часом; я отчаянно борюсь со сном. Мы уже точно в пустыне – я чувствую привкус пыли во рту. Язык распух из-за кляпа, губы потрескались и болят, в горле пересохло. Мне трудно дышать. Очень хочется сглотнуть, но мышцы глотки не слушаются.
Дорога становится неровной, значит, мы свернули с шоссе. Изо рта капает слюна, прямо на смирительную рубашку и на ногу. Мне стыдно. С трудом поворачиваю голову. Женщина рядом со мной спит. На щеке у нее синяк и царапины. Очевидно, она тоже чем-то не угодила тому, кого разозлил я.
Неожиданно перегородка опускается. В лобовое стекло ослепительно светит солнце, я щурюсь с непривычки. Незнакомка просыпается. Я поворачиваю голову, хочу установить с ней зрительный контакт, но она неотрывно смотрит вперед.
Перед нами в раскаленном воздухе пустыни встает здание тюрьмы.
