Мы снова подергали за нее, теперь уже вдвоем, и в недрах земли что-то зашевелилось.
Вялым кротом на поверхность неохотно вылез небольшой ящичек.
– Он слишком маленький, там точно не предки! – обрадовался Эмма.
– А вот и нет, ты ошибся! – Я открыла металлический ящичек, бесцеремонно сбив с него маленький навесной замок танковым совочком. – Предки!
Сверху в ящичке лежала небольшая металлическая пластинка, запаянная в толстый целофан. Он помутнел, но сквозь него все равно был виден поясной фотопортрет красивой женщины в старомодном наряде. Уши, шея и затейливая прическа дамы были щедро декорированы ювелирными украшениями.
– На тебя похожа, – заметил Эмма.
– Тогда я, кажется, знаю, кто это, – сказала я. – В последние годы, когда я уже стала взрослой, Ба Зина иногда говорила, что я «вылитая матушка», я еще удивлялась, что она произносит это с нежностью. А она говорила не о моей матери, а о своей!
– Так это твоя прапрабабка? – Эмма вытащил из ящика пластинку с портретом, и стало видно, что под ним лежит резиновая грелка.
Я взяла и потрясла ее:
– Шуршит!
– Надеюсь, это не мощи прапрабабушки…
Я открыла грелку, перевернула и снова потрясла.
Из горлышка резинового сосуда высунулся бумажный кончик. Я потянула за него и вытащила узкий длинный сверток. Осторожно развернула вощеную бумагу – и нашим жадным взглядам открылся изрядно оплешивевший бархатный футляр.
– Не может быть! – севшим голосом просипел Эмма.
Я молча открыла футляр и зажмурилась от радужного блеска прозрачных камней.
На обед были макароны с тушенкой. Эмма уплетал за обе щеки и без устали нахваливал, мне даже стало неловко. Блюдо походной кухни не заслуживало избыточных комплиментов, но братец явно задался целью щедро нести в мою жизнь свет и радость во всех их проявлениях.
– Надо же, действительно хороший парень, – признал мой здравый смысл. – А ведь был момент, когда у меня возникло опасение, что он вернет тебе удар по голове с процентами, тиснет брюлики и вернется в лоно своего криминального семейства.
На самом деле в критический момент явления народу сокровищ братец повел себя очень достойно. Едва к нам обоим вернулся дар речи, а это случилось минуты через две после того, как я открыла футляр, он решительно заявил:
– Маме об этом знать не нужно, обойдется! Это твое наследство, твои фамильные бриллианты, и, судя по портрету твоей прапра, тебе они тоже будут очень к лицу.
– Ты же не думаешь, что я буду их носить? – фыркнула я.
А сама побежала в домик – к зеркалу: цеплять на себя сверкающие каменья.
Они довольно странно смотрелись на всклокоченной девице, щедро измазанной свежей зеленью и землей, но Эмма все равно сказал:
– Обалдеть как красиво!
И я подумала, что брат – это, пожалуй, недурное приобретение.
Не бриллиант, конечно, но тоже очень ничего.
Потом я красиво разложила украшения на дощатом столе в кружевной тени дерева и сделала несколько фотоснимков.
Потом мы обсудили серьезный вопрос: где и как хранить мои фамильные драгоценности? В суровом мире, наводненном активным жульем всех возможных мастей и калибров, именьице не представлялось жилищем, подходящим под определение «мой дом – моя крепость».
– Абонирую ячейку в банке, – решила я. – Пока на один месяц, а там видно будет.
И сразу после обеда я отправилась в банк, оставив Эмму приводить в порядок разворошенную «могилу предков». А то после извлечения из нее клада могила стала похожа на гигантскую кротовью нору и, на взгляд человека с фантазией и большим опытом просмотра фильмов про зомби, выглядела откровенно пугающе.
Перед уходом пришлось еще решить вопрос с ручной кладью. Просто вечный какой-то для меня вопрос!
Я бы взяла верную кумачовую авоську, традиционно дополнив ее трехлитровой банкой, но мой здравый смысл сказал, что нести брилланты в банк в банке – это здорово смахивает на идиотизм. Пришлось взять компьютерную сумку, унаследованную за безвременно покинувшим меня Караваевым и забытую вчера ее похитителями. Я, конечно, помнила, что где-то в этой сумке спрятан «жучок», позволяющий отслеживать мои перемещения в пространстве, но у меня не было возражений против того, чтобы Караваев узнал, что я нахожусь в солидном банке. А не в глубочайшем унынии, как некоторые могли бы подумать.
Бесценный Эмма приволок мне из сарая винтажную стеклянную бутылку из-под молока или кефира – ее содержимое, естественно, не сохранилось, да это не имело значения. Длинный, явно предназначавшийся всего лишь для браслета, футляр, в котором в тесноте, да не в обиде поместились ожерелье, серьги и кольцо, без серьезного сопротивления протиснулся в горлышко бутылки и прекрасно поместился внутри.
– Теперь, если какой-нибудь ушлый воришка заинтересуется содержимым моей сумки, он нащупает всего лишь малоценную стеклотару, – объяснила я свои резоны братцу.
– Но теперь, чтобы вытащить футляр, тебе придется разбить бутылку, – отметил мое упущение Эмма. – А в банке это может сойти за дебош.
Я попыталась вытряхнуть футляр из сосуда, но братец оказался прав.
