– Вот что, держи пасть на замке, вали отсюда и больше здесь не появляйся, иначе живо отправишься в обезьянник! Понял меня?
– Да, сэр! Понял, сэр! – пробормотал Гарлик, вывернулся из хватки полицейского и бочком, бочком поспешил прочь.
– Вот и хорошо. А вы расходитесь! Шоу окончено. Ну-ка, ну-ка, поживее…
Отойдя подальше, Гарлик перешел на бег. Дыхание у него сбилось еще до начала бегства, так что добрался он лишь до парковой ограды, здесь вцепился в забор и повис на нем, со стонами и всхлипами стараясь отдышаться. Он стоял, закрыв лицо руками, словно пытался выдавить эту штуку у себя из головы, и шумно дышал от недостатка кислорода и от жалости к себе. Кто-то положил ему руку на плечо, и Гарлик подпрыгнул в испуге.
– Не бойтесь, – произнесла возмущенная дама. – Я просто хотела вам сказать: поверьте, не все в мире жестоки, безжалостны и… безжалостны и жестоки!
Гарлик смотрел на нее, беззвучно шевеля губами. Даме было лет пятьдесят, полнотелая, в очках – и говорила совершенно серьезно.
– Это очень хорошо, что вы думаете о мире во всем мире.
Гарлик все не мог выговорить ни слова – вместо этого опять со всхлипом втянул в себя воздух.
– Бедняга!
Порывшись в потертом кожаном кошельке, дама извлекла оттуда четвертак, со вздохом, словно расставалась с целым состоянием, протянула ему. Гарлик взял четвертак машинально, словно не заметив. Не поблагодарил ее. Вместо этого спросил:
– Вы знаете? – И новообретенным судорожным жестом сжал ладонями виски. – Мне нужно выяснить, понимаете? Очень нужно!
– Что выяснить?
– Как всем людям снова собраться вместе.
– О… – протянула она. – Ох боже ты мой… – И, подумав, заключила: – Боюсь, я просто не понимаю, о чем вы.
– Ну вот, видишь? – с мукой в голосе обратился Гарлик к своему невидимому палачу. – Я же тебе говорил! Никто не знает!
– А вы постарайтесь объяснить! – попросила дама. – Если я и не смогу вам помочь, может быть, кто-то сможет?
– Это… это про мозги, – без всякой надежды ответил Гарлик. – Про человеческие мозги, понимаете? Мозги все разбрелись. Как их вместе собрать?
– Ох, бедный вы мой…
Она устремила на него жалостливый взгляд, не сомневаясь, что у этого бедолаги мозги и вправду «разбрелись» и нуждаются в починке. «Что ж, по крайней мере, он сам это понимает – о большинстве из нас этого не скажешь», – мысленно добавила она.
– Знаю! – воскликнула она вдруг. – Доктор Лэнгли – вот кто вам нужен! Я раз в неделю хожу к нему убираться: и если вам нужен тот, кто все знает о человеческом мозге, – это он! У него есть такая машина: она рисует ломаные линии, он смотрит на них и определяет, о чем человек думает!
Гарлик попытался представить себе такую машину; это смутное видение вознеслось к звездам и преисполнило Медузу надеждой.
– Где это?
– Машина? У него в офисе. Он вам все об этом расскажет – он такой милый, любезный человек! Он даже мне все об этой машине рассказал, хотя, боюсь, я не вполне…
Не говоря больше ни слова, Гарлик втянул голову в плечи и торопливо побрел прочь.
– Ох боже ты мой! – пробормотала дама, слегка встревоженная. – Надеюсь, он не слишком обеспокоит доктора Лэнгли. Но сейчас так редко встретишь человека, который действительно верит в мир во всем мире!
И, заключив, что сделала доброе дело, зашагала домой.
Она была права: надолго Гарлик доктора Лэнгли не обеспокоил – и, в самом деле, принес ему мир.
Мбала в страхе пробирался по ночному лесу.
Ночь – для сна, для безмятежной дремы в краале, с одной из жен под боком, под сонное блеяние коз. И пусть снаружи доносятся голоса джунглей, пусть джунгли бормочут, и вскрикивают, и шелестят, и ревут, и вдруг затихают: так и должно быть. Кто же не знает, что джунгли полны демонов? Но каждому свое место: демоны не входят в крааль – а Мбала не выходит в ночной лес. Не выходил до сегодняшней ночи.
«Я иду вверх тормашками», – думал он. Так ходят демоны. Так теперь идет и он: бедная голова его забыла, как ходить, глаза слепо и безумно таращатся в черноту – но ноги сами знают тропу, каждый корень на ней, каждый камень. Мбала движется боком, ибо так ногам лучше видно, и держит наготове – сам не зная, против чего – свой ассегай.
