А потом эта штуковина начала расти, разворачиваться у него в мозгах; и, пока Гарлик стонал и раскачивался взад-вперед, сжав голову руками, в голове у него вспыхнул ослепительный свет, а затем открылось необъятное пространство – две галактики и часть третьей, видимые глазами и сознаниями бесчисленных миллиардов существ, культур, ульев, стай, полчищ, собраний, стад, рас, паств, а также многочисленных иных видов и разновидностей, группировок, наборов, комплексов, систем, пар и множеств, для которых пока нет названий в нашем языке; твердых, жидких, газообразных и находящихся в иных, неведомых нам агрегатных состояниях, а также в различных их сочетаниях и промежуточных формах; плавающих, летающих, ползающих, роющих, почвенных, подводных, придонных; с разными наборами рук, ног, лап, щупалец, ресничек и крыльев; с сознанием индивидуальным, и групповым, и планетарным, и постоянным, и прерывистым, и волнообразно затухающим, и с иными видами сознания, слишком многочисленными, слишком трудными для понимания, слишком поразительными и шокирующими для нашего мирка, чтобы о них упоминать. И поверх всего этого – центральное сознание (хотя слово «центральное» здесь неточно; этот коллективный разум пронизывал собой все прочие) самой Медузы: галактического захватчика, безграничного космического левиафана, для которого все население планеты становилось нервом или органом, целые культуры – специализированными нервными узлами; существа, членом и частью которого стал теперь и Гарлик – и, хоть он был и не более крохотного атома в простой молекуле примитивной клетки, Медуза теперь знала о Гарлике, а он о ней. Он позволил себе взглянуть на нее – ровно настолько, чтобы осознать, что она здесь; а затем десятью одиннадцатых своего сознания от нее освободился.
Если положить перед Гарликом страницу из сочинений Иммануила Канта, он увидит ее, возможно, даже сумеет прочесть несколько слов. Но даже не подумает тратить на нее ни времени, ни усилий. Взглянет – и мгновенно о ней забудет; а если страница останется у него перед носом, продолжит смотреть, не видя, и ждать ее исчезновения.
Распространяясь по вселенной, Медуза бросала свои семена в фантастически различные почвы. Если какая-то из ее рассеянных спор выживала – она выживала в организме аборигена, накрепко сцепляясь с ним и с его видом. Если, например, «хозяин» Медузы был рыбой – он и оставался рыбой, как рыба думал и действовал; и, когда становился «отдельной личностью» («отдельной» в том же смысле, в каком биологи выделяют в огромных коралловых рифах отдельные полипы), прежнюю рыбью жизнь не бросал. Напротив, в интересах Медузы было сохранять естественную, выработанную эволюцией специализацию своих органов и систем; так что рыба не просто оставалась рыбой, но по возможности становилась еще более самой собой.
Так и Гарлик, влившись в Медузу, остался просто Гарликом. Все, что видела Медуза, мог бы увидеть и он – только не смотрел. А Медуза воспринимала лишь то, что воспринимал Гарлик, да еще (к стыду для человечества) самого Гарлика. Возможности извлечь и переработать все его знания и жизненный опыт у нее, как ни странно, не имелось, да и наблюдать за миром Гарлика она могла лишь его глазами и сознанием. Надо полагать, где-то в недрах этого зловонного могильника хранились ответы на вопросы Медузы – но оставались недоступны, пока сам Гарлик их не сформулирует. А формулировать ему всегда было трудновато. Думал он словами и примерно с той же скоростью, что и говорил. Властные требования, нетерпеливые запросы атаковали его из пустоты; но пробежать путь в десятки световых лет им оказалось куда легче, чем пробиться через тонкий, но вязкий слой не-мышления Гарлика, его не-видения, не-внимания, не-желания видеть и понимать.
И все же мощный хор голосов, которым сверхсущество передавало мысли, сумел пробиться к Гарлику… и получить ответ – со скоростью Гарлика, на уровне Гарлика, его голосом и его словами.
Так и вышло, что грязный, вонючий, гнилозубый бродяга, едва умеющий читать, поднял лицо к тусклому свету и ответил на призыв самого грандиозного, сложного, могущественного и изобретательного интеллекта в известной нам вселенной:
– Ладно, ладно! – ответил он. – Че те надо-то?
Страха он не чувствовал. Звучит невероятно; но нужно понять, что Гарлик сделался частью этого сверхсущества, его членом, одной из его личностей. Страшиться Медузы было бы для него так же нелепо, как пальцу бояться ребра. Но в то же время сущность его, его
Итак, он сознавал: нечто непонятное пытается через него сделать что-то такое, на что он не способен, – а значит, работу провалит, и дальше на него наверняка будут орать… Но это же Гарлик! Ничего нового здесь для него нет, ничего страшного – тем более. Кто только на него не орет! Да все орут: всякие-разные начальники, копы, бармены, просто подвыпившие прохожие. И всем он отвечает одно:
– Ладно, ладно! Че вам надо-то?
