— Скоро и ты отправишься следом, но сначала послужишь мне службу… — вещает Генрих. — Я слышал, как ты любишь играть со своей обслугой… Я сыграю с тобой так же. Послужишь подставкой для мишеней. Как тебе вариант?
С этими словами он подходит совсем близко и пытается поставить жестяную банку на мою голову.
Скидываю ее, отвечаю холодно:
— Хрен тебе. Я не подставка.
Секунда, и пистолет Ванштейна выплевывает пулю, а та прошивает край моих джинсов, чудом не задевая ногу.
Я вздрагиваю, от увиденного даже голова прекращает болеть.
— Ты можешь быть мишенью и с простреленным коленом! Выбирай, Лев! — посмеивается Генрих. — Хотя я бы предпочел пока не дырявить твою шкуру, еще ненароком окочуришься от потери крови или отъедешь от болевого шока, а у меня на тебя большие планы…
Ведь прострелит колено. Этот точно не пожалеет.
Когда он подходит в следующий раз, я позволяю ему поставить банку.
Те, кто рассказывает, что не боятся направленного на них оружия — жалкие лгуны. Это страшно… Это по-животному дико. Видно, что жирдяй умеет обращаться с пистолетом и, скорее всего, попадет в гребаную банку, но ведь может и промахнуться. И прощай, белый свет, здравствуй, деревянный ящик.
Всматриваюсь в лицо Ванштейна, когда тот отходит на десять метров. Некогда доброе и улыбчивое, в эту минуту оно похоже на звериную морду, даже оскал соответствующий. С каким удовольствием он изрешетил бы мое тело! Нутром чувствую его жажду сделать мне как можно больнее.
Выстрел. Громкий, резкий.
Секундное облегчение, когда с головы слетает банка, а я остаюсь цел. Но очень скоро на моей макушке появляется новая мишень, а Ванштейн отходит дальше, поигрывая пистолетом.
Невольно вспоминаю, как когда-то я пытал таким образом Павла. Понятия не имею, как об этом узнал Генрих, догадываюсь, что информация просочилась от одного из уволенных охранников. Ванштейн — любитель собирать всевозможную информацию обо мне.
Понимаю, насколько Павлу в тот момент было паршиво, хотя он знал: я не собирался его убивать. Он также знал, что я хороший стрелок. Опасности никакой… Однако только теперь до конца осознаю, как его в тот момент корежило. Не знаю, как он после такого остался у меня работать, до сих пор ведь работает.
Да, мне обалдеть как страшно, но разве Ванштейн не добивается именно этого? Чтобы я вопил, просил его о пощаде, потерял лицо, валялся у него в ногах… только этого он и ждет. Хочет моего унижения. Не доставлю ему такого удовольствия, Величаевы не трусы!
Заставляю себя отключиться от действительности. Генрих сбивает с моей головы банку за банкой, а я представляю, что всё это компьютерная игра, что мне нужно потерпеть всего ничего, а потом я встану, поеду домой, переоденусь во что-то теплое и чистое, наконец-то выпью воды — жажда просто добивает…
— Не делай вид, что тебя здесь нет! — басит жирдяй, подойдя ко мне с очередной банкой.
Это длится вечность. Банки сменяются одна другой… Но вот какая штука — чем дольше он стреляет, тем меньше мне страшно. Вскоре он понимает, что меня так просто не одолеть. Подходит и с издевкой в голосе заводит беседу:
— Сколько тебе лет? Тридцать четыре? Сидишь здесь, здоровый и крепкий, а мой сын в могиле. Ты хорошо пожил… В курсе, что ты жил его жизнь?
— Твой сын слишком любил наркотики, чтобы жить долго. Я живу свою жизнь…
— Врешь, падаль! — Ванштейн мгновенно выходит из себя и, размахивая пистолетом, вопит: — Он завязал, это ты его сбил с верного пути!
— Если ты не знал, что твой сын толкал дурь, то это минус тебе! Надо было следить за своим отпрыском… — отвечаю делано спокойным тоном, будто я не сижу задницей на траве с наведенным на меня пистолетом, а нахожусь у себя дома в полнейшей безопасности.
— Ты врешь… — скалится Генрих. — Ты сделал мерзкую вещь… Но клянусь, я старался тебя простить, пока не увидел, что ты заришься на невесту моего Давида! Ты, мразь, смел коснуться чистейшей светлой девочки, которая принадлежала моему сыну, твоему другу…
— Твой сын к тому времени был несколько лет как мертв! А девушка не так уж и чиста… К тому же я не знал, что у нее что-то намечалось с Давидом.
Ванштейн хмурит кустистые брови и цедит:
— Врешь, опять врешь, годами врал… Всё ты знал, поэтому и угостил моего мальчика отравой. Но ты мне скажешь всю правду, выложишь как на духу! И тогда я заберу у тебя должок — твою никчемную жизнь…
— Я всё тебе сказал… — продолжаю спокойным тоном.
Мне очевидно, что старый недруг давно не в ладу с разумом, свихнулся, а с психами лучше говорить спокойно.
— Посмотрим, как ты запоешь, когда я притащу сюда твою белобрысую суку и использую ее мягкий живот как мишень… — сообщает он с нервной ухмылкой и диким выражением глаз.
В этот момент разом забываю обо всем, кроме Эвы.
— Только посмей ее тронуть, жирный боров! — рычу на него и невольно скалюсь.
— Вижу, тебя проняло… — Ванштейн очень собой доволен, широко улыбается, продолжает: — Ждать осталось недолго! За ней уже отправились. Совсем скоро она будет здесь. Ты рад?
