Но ни единого раза за зиму не свернул Андрей со своего пути от института до общежития. Каждый час дорог и становится все драгоценнее. Усложняется учебная программа, все больше дают курсовых заданий, умножаются и общественные нагрузки. Бугров начинает теперь понимать услышанную некогда поговорку: кто везет лучше, у того и воз больше.
Чтобы совсем не зачахнуть от долгих сидений на лекциях и за книгами, он делает по утрам короткую, но интенсивную гимнастику, поднимает двухпудовую гирю — коллективное достояние студентов, пребывающее на половичке в коридоре общежития. В воскресный день ему удается иногда прогуляться, возвращаясь из Ленинки или Исторички, по центральным улицам, через Китай-город и Зарядье.
Институт помог Андрею заново открыть всю прелесть московской старины. Теперь он знает, что стоявшие некогда по окраинам Москвы монастырские обители служили передовыми оборонительными сооружениями. А выйдя однажды из Зарядья на Старую площадь, Андрей представил вдруг себе войско Дмитрия Донского. Оно стояло коленопреклоненным по всему склону холма перед крохотным храмом Богородицы на Кулижках. Торжественно совершался молебен, суровые воины клялись не пожалеть живота в битве с ненавистным врагом. И не пожалели. Многие пали, замертво на поле Куликовом…
В другой раз он шел на закате зимнего дня через Китай-город. Громко каркали вороны над бывшими боярскими теремами и торговыми рядами, собираясь на ночлег у своих гнездовищ на крышах и чердаках. Слушая их голоса, Андрей впервые подумал, что они наверняка правнучки тех ворон, что видели Великий пожар Москвы, а потом сопровождали побитое и замерзающее войско Наполеона до Можая, а может быть, и до самой Березины.
«И все-таки, — подумалось Андрею, — подвиг народа во Вторую Отечественную был еще огромнее, чем в Первую: не крепостные темные мужики воевали, а сознательные советские граждане, не за царскую, а за свою, народную власть. Потому сражались еще храбрее, самоотверженнее и заклятого врага в столицу не пустили. А в столицу врага, в Берлин, — вошли!»
Привычную череду студенческих будней оборвала внезапная весть: умер Палверьяныч. Умер возле станка, за которым обучал очередного новичка, пришедшего в цех.
Подточили сердце старого мастера горести, что послала ему судьба: гибель сыновей на войне, недавняя кончина жены, с которой прожил сорок лет.
Хоронили мастера с наивысшими почестями. За гробом шел весь завод, много других людей, знавших Палверьяныча. Пришли те, кто жил вместе с Куприяновыми до войны в тихом Котельническом переулке, и те, кто жил с ними в новом доме на Ленинградском проспекте. Приковыляли давно ушедшие на пенсию старики с бывшего завода «Гужон», где начинал мастер свою рабочую жизнь в двенадцать лет.
Возле обитого кумачом гроба не было видно заплаканных родственников — не осталось никого у Палверьяныча. Зато в почетном карауле стояло много известных людей. Предложили стать в изголовье покойного и Андрею Бугрову — как ученику мастера и однополчанину его погибших сыновей. Прикололи на рукав гимнастерки траурную повязку. Впервые после того как вернулся с войны, прицепил Андрей на гимнастерку не колодочки, а ордена и медали. И многие другие бывшие фронтовики из учеников Палверьяныча поступили так же.
Когда грузовик с опущенными бортами и копной свежих цветов, покрывших гроб, медленно тронулся под рыдание оркестра, у каждого словно что-то оборвалось в груди. Грузовик медленно удалялся от завода, а колонна провожавших Палверьяныча в последний путь все не прерывалась. И казалось, не кончится она никогда…
— Кого хоронят? — спрашивали люди, стоявшие на тротуаре.
— Мастера! — внушительно отвечали им. — Мастера!
Долгих речей над могилой не произносили, но все слова были честными, от души. Медленно протянулась минута молчания. Издали, от заставы Ильича, прозвучал протяжный фабричный гудок.
Слезы обожгли глаза Андрея. Он вспомнил отца и мать, Клима, Феликса… Никого из них не пришлось ему хоронить. Две тяжелые слезы упали на землю — сразу за всех…
Тает лед в Центральном парке. Вместо катков образовались мелководные пруды, которые пускают гигантские солнечные зайчики.
Талую воду жадно пьют корнями ожившие деревья. Еще несколько дней, и вздуются почки на кленах, зазеленеют холмы Нескучного сада, и к привычному, чуть нефтяному дыханию реки добавится волнующий аромат молодой травы.
Приближается шестая экзаменационная сессия. Для Бугрова это скорее приятная возможность проверить себя. Портрет его висит в институте на доске Почета, с ним здороваются студенты с других курсов и даже молодые преподаватели и аспиранты.
Повышенная стипендия позволила ему теперь сменить экипировку. Андрей сбросил наконец китель и потертые галифе — купил себе первый в жизни хороший костюм. Габардиновый двубортный пиджак с модными подложенными плечиками делает фигуру еще более атлетической, походка благодаря кожимитовым полуботинкам стала легкой и стремительной. Вообще как в песне: «Жить стало лучше, стало веселей!»
