Не раз и не два всплывало опасение: не погубил ли он своим хамским натиском и развязностью самое дорогое? Может быть, Анечка просто растерялась от его наглости и ей не осталось ничего другого, как согласиться на это пошлое провожание? Завтра в институте она едва поздоровается, а через неделю вообще не узнает его в потоке студентов…
Но Анечка как ни в чем не бывало рассказывала, что мама у нее — швея на фабрике «Большевичка», отец инвалид, но не военный, он пострадал во время пожара на железной дороге. Теперь он работает на дому по заказам скобяной артели — делает маленькие замочки для чемоданов и портфелей. Есть еще сестренка Зойка, она кончает техникум связи, будет телефонисткой.
«И тут мне повезло! — радостно думал Андрей. — У Анечки самая нашенская, пролетарская семья!»
Прощались у дверей бревенчатого, с отвалившейся штукатуркой дома — такого приятного сердцу Андрея, такого похожего на родной дом в тихом переулке. А тут еще Анечка своей маленькой ручкой заботливо поправила темно-зеленую полоску биллиардного сукна, заменявшую студенту кашне. Это растрогало Андрея. Расхрабрившись, он предложил ей сходить вместе в кино. Когда-нибудь, не скоро, не завтра же…
И Анечка согласилась. Совсем просто, как будто в этом не было ничего дерзновенного!
Помахав Андрею милыми тонкими пальчиками, она скрылась за ободранной клеенчатой дверью. А он стоял, оглушенный счастьем. Восторг распирал грудь. Потом побежал, не замечая гололеда, колдобин, редких прохожих и бездомных собак. И если бы на его пути встретилась знаменитая шпана из Марьиной рощи, он управился бы со всей кодлой играючи!
Бежал он долго, до самого трамвайного круга у Савеловского вокзала. Трясясь в пустом холодном вагоне, напевал коротенькую песенку, сочинившуюся само собой, про «Малиновый беретик — лисичкин воротник».
В следующее воскресенье в кино они не попали. Андрея по путевке райкома послали в Ярославль делать доклад о международном положении.
Потом навалилась экзаменационная сессия. Андрей не посмел мешать Анечке заниматься: для нее тройка на экзаменах — катастрофа. А в самом конце сессии он опять увидел Анечку вместе с Гошкой. Тот ловко брал в разговоре Анечку за локоток, снимал с ее плечика незримые пушинки, а прощаясь, галантно чмокнул губами — обозначил воздушный поцелуй!
В ту ночь Андрей спал плохо. Утром поднялся разбитый, с головной болью, с пожелтевшим, осунувшимся лицом.
И как нарочно, Анечка повстречала его у входа в институт. Похоже, что она ждала его.
— Что с тобой, Андрюша? — спросила встревоженно.
— Со мной? Ничего.
— Ты болен? У тебя такое лицо…
— Экзамены.
— Ты уж слишком стараешься. Опять на Сталинскую стипендию хочешь?
— Надо бы. Пальто решил купить. А как твои дела?
— Пока четверки получаю. Тьфу-тьфу! Когда ж мы пойдем в кино?
— Когда ты сможешь.
— Послезавтра. Хорошо?
— Хорошо.
Полегчало. Словно приложили к ушибленному месту примочку.
Три раза подряд он ходил с Анечкой в кино и провожал ее домой. О Гошке, разумеется, ни слова. Только в последний раз, когда они долго прощались у ее дверей, Андрей будто между прочим сказал, что видел Анечку однажды с четверокурсником Поздняковым.
— Кажется, я ему нравлюсь, — простодушно заметила Анечка. — Подходит ко мне на переменах… Разговаривает…
— И все?
— Конечно, все. Ты что, Андрюша?
Глаза ласково упрекают — чистые, зеленоватые, как два лесных озерца, освещенные летним солнцем…
Едва закончилась весенняя сессия, как Бугрова по решению райкома партии послали читать лекции на новостройки Казахстана. На целый месяц. Предстояла долгая разлука с Анечкой, но она на лето тоже уезжала из Москвы: студентов МГИМО приглашали на разбивку крымских виноградников, обещали хорошие заработки. Так что «дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону…» Обещали друг другу писать каждую неделю.
Размах казахстанской стройки захватил Андрея. Такого он еще никогда не видел. На него повеяло настоящей романтикой, чем-то огромным, вдохновенным. На каждом шагу встречались горячие, мужественные люди, жаждущие настоящего дела. Было много демобилизованных солдат, которые хотя и не воевали, но закалились в армии, окрепли телом и духом. Андрею захотелось написать о них, о том, что он увидел и почувствовал, как по-новому открылось для него значение слова «патриотизм».
Он написал репортаж для многотиражки, потом другой. В редакции сказали, что это «тянет на серию». Такая оценка подняла Андрея в собственных глазах, придала ему новые силы. Захотелось писать еще лучше, не уступая мастерам газетного пера.
Его репортажи заметила областная газета, перепечатала три из восьми, сократив и соединив в один трехчастный очерк. Получилось хорошо — сам Бугров до этого никогда бы не додумался. А через неделю этот удавшийся очерк перепечатала «Комсомольская правда» да еще снабдила его двумя снимками своего фотокорреспондента. Это был настоящий успех!
