При свете лампочки, свисавшей с потолка и прикрытой самодельным абажуром. Бугров разглядел Фриду получше. Она ничем не походила на свою покойную мать — значительно выше ростом, шире в плечах, волосы светло-русые, усталые глаза не то голубые, не то серые.
От кофе он отказался.
— А вы мало похожи на свою мать.
— Мы с сестрой Бертой — «папины». А Бруно был «мамин»: такой же темноволосый и черноглазый. Но ростом он удался в папу — высокий был.
— Я слышал, что ваш брат погиб в концлагере?
— Наверное. Мама пыталась найти товарищей Бруно, но безуспешно. Они тоже погибли. А про маму… вы знаете?
— Подробно — нет. Я, собственно, из-за этого и пришел. Она меня учила немецкому языку. Да и не только языку.
— Вы очень хорошо говорите по-немецки.
— Я был у нее в классе «примусом».
— Да? Мама вспоминала какого-то «тройного примуса».. За хорошие успехи она подарила нашу детскую книжку — «Сказки братьев Гримм».
— Это был я… Меня зовут Андрей Бугров.
Лицо Фриды осветилось доброй печальной улыбкой, и в нем проступило какое-то неуловимое сходство с Мышкой-Катеринушкой.
— Я все-таки поставлю кофе, — женщина взялась за жестяной кофейник, стоявший на столе. — Подождите немного… Схожу на кухню за водой.
Хозяйка вышла, Андрей осматривал скудную обстановку, пытаясь представить себе, как живут родичи Мышки-Катеринушки.
Фрида добрая, симпатичная, но, кажется, она все-таки обыкновенная берлинская Hausfrau с тремя пресловутыми «K»[52]. Весь мир таких женщин ограничивался до войны ближайшими улочками, где находились продуктовые лавки, аптека и затхлая кинушка.
Вильгельм и до войны работал монтером. Вечера, наверное, проводил с дружками в пивной, поигрывал в картишки по маленькой, домой возвращался в веселом или дурном настроении — в зависимости от выигрыша или проигрыша. От Фриды он, как всякий настоящий немецкий муж, требовал скрупулезного отчета за каждый пфенниг, проверял в конце недели магазинные счета, попрекал жену за «расточительность», как бы экономно ни вела она хозяйство. Словно заигранная граммофонная пластинка, твердил одну и ту же поговорку: «Spare, spare von der Wiege bis zum Bahre…»[53]
Фрида принесла кофейник и плетенку с тремя белыми сухариками. Наверное, заняла у соседей.
— Извините, что надолго оставила вас одного. Зато угощу вас настоящим черным кофе. Удалось раздобыть.
— Зря вы беспокоились, право.
— Вот сахар. Положите по вкусу.
В сахарнице лежало четыре кусочка: дневная норма семьи Кампе.
— Я пью кофе без сахара, — заверил Андрей. — Скажите, а ваша сестра Берта? Она… пережила войну?
По простодушному лицу Фриды было заметно, что вопрос ей неприятен. Но Андрей должен был задать его: от Регины, дочери профессора Майера, он знал, что судьба Берты сложилась совсем иначе. Муж ее, учитель гимназии Зепп Зандгрубе, примкнул к фашистам, стал активным пособником в воспитании подрастающих «арийцев». Его произвели в инспекторы, затем назначили директором какого-то закрытого воспитательного заведения, подчиненного непосредственно ведомству Геббельса.
— Сестра живет в Западном Берлине, — сдержанно ответила Фрида.
— С мужем? Я слышал, что после войны он сидел в тюрьме?
— Да. Около двух лет. Но мы с сестрой разошлись еще до войны, они с мужем разбогатели, у них появились новые друзья…
— А как отнеслась к этому ваша мама, когда вернулась?
— Зепп уже сидел. Мама попыталась уговорить Берту уйти от него. Берта ее не послушала; она говорила, что это неблагородно — оставить мужа в беде. Но я то ее знаю. Берта не хотела расстаться с достатком. Ей было известно, что Зепп пробудет в тюрьме недолго: нашлись влиятельные друзья среди американцев.
— А как жила ваша мама, когда вернулась? Чем занималась?
— Сначала новыми учебниками для школ. Их привезли в Берлин из Москвы к началу учебного года.
— В сорок пятом?
— Да. Успели напечатать. Но писали эти учебники немцы — те, что жили у вас в эмиграции. Первые слова в букварях были «мир», «труд», «дружба народов». Мама с гордостью говорила, что люди, писавшие эти учебники, всегда верили, что Советская Армия победит Гитлера. Даже когда вермахт подходил к Москве.
— Может быть, и сама она принимала участие в создании учебников?
— Возможно. Ей предлагали место в берлинском городском совете — она отказалась. Взялась за самое трудное: за перевоспитание подростков.
— И ей это удавалось?
— Да. Мама умела ладить с подростками. И вот за то, что она учила их добру…
Фрида заплакала, прикладывая к глазам и покрасневшему носу скомканный платочек. Андрей не утешал ее: не было слов для этого. Пробормотал по-русски:
— У нас в школе ее все любили… На Таганке…
Немного успокоившись, Фрида закончила рассказ.
В тот вечер старая учительница задержалась в школе. Сидела одна в пустом классе, проверяла сочинения. Радовалась, что ее ученики делают успехи. А в это время кто-то подкрался сзади и ударил по голове…
— Ее белые волосы… были в крови… И тетради тоже…
Бугров задумчиво шагал по унылым, скудно освещенным улицам. Не замечал прохожих, не чувствовал дождя. Шел к ее могиле, на кладбище старых социалистов.
