Миновал «кламоттенберг» — огромную гору из обломков разбитых домов. В темноте она напоминала египетскую пирамиду. Ее возвели тысячи берлинских «трюммерфрау» — сложили постепенно грандиозный печальный памятник.
«Здесь и нужно было похоронить Катеринушку, — думал Бугров. — На самой вершине «кламоттенберг». Покрыть эту пирамиду плодородной почвой и посадить самые прекрасные цветы…»
Совсем стемнело, когда он добрался до района Вейсензее. Кладбищенские ворота стояли открытыми. Андрей вошел под свод высоких деревьев, как в ночной лес. Дождь тихо шелестел в листве. Справа ветер с тихим скрипом раскачивал фонарь на чугунном столбе. Слабыми желтоватыми мазками он чуть золотил могилы.
Вот и мемориал великих сыновей и дочерей Германии. Две вогнутые каменные стены, как два тяжелых орлиных крыла. Могильные плиты вдоль стен. Над ними чугунные и мраморные доски с именами, которых в темноте не разобрать.
Андрей снял мокрую, отяжелевшую от дождя шляпу.
Символическая могила Эрнста Тельмана в самом центре мемориала. Земляной диск густо порос цветами. В темноте они кажутся черными…
Рядом надгробные плиты Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Они лежат бок о бок — как боролись и погибли…
А это ее могила — Катрин Райнер.
Слабый свет фонаря — словно из уважения к одинокому посетителю — перемещаясь, выхватывает из темноты ее имя и еще одно слово: gemeuchelt[54]…
Так же, как Карл, Роза и Тэдди…
Андрей с утра намеревался отправиться в университетскую библиотеку, но возле представительства повстречал советника Паленых, и тот пригласил Бугрова в свой кабинет — «побеседовать для вящего знакомства».
— Читал ваши первые опусы в газете, — сказал он, едва Бугров присел около стола. — Ничего, но мелковато. Ныряйте глубже.
— Пока не хватает дыхания.
— Развивайте. Направление вы взяли верное. Экономика сейчас для ГДР — решающее звено. Кстати, хотите получше познакомиться с сельским хозяйством? Через час я выезжаю в один интересный сельский кооператив. Это недалеко от Берлина. Могу вас взять с собой.
— Разумеется, хочу.
— Туда поступили недавно два наши трактора.
— Это уже из новой партии? Не из первой тысячи?
— Сверх того.
— Когда мы начинали коллективизацию, нам и одного трактора никто не дал.
— Некому было давать.
Разговаривая с советником, Андрей старался держаться так, словно у того было обычное лицо, а не страшная маска. Правда, это было нелегко.
Шофера Кондрат Тимофеевич отпустил: любил сам «покрутить баранку». Машину водить он начал еще до войны. Участвовал в каком-то трудном, даже героическом по тем временам осоавиахимовском автопробеге. А на фронте — хотя ему, крупному политработнику, это было вовсе не обязательно — мастерски научился водить «тридцатьчетверку».
Черный ЗИС проехал по тихим улицам Карлсхорста и вышел на щербатое асфальтовое шоссе, ведущее от Берлина прямо на восток, к городу Франкфурт-на-Одере. До него, по представлениям Бугрова, было километров шестьдесят.
Советник прибавил газу — тополя по обе стороны шоссе замелькали чаще.
— Неказистая дорожка по сравнению с автобаном, а вот поди ж ты — обозначена на картах третьего рейха «дорогой номер один». И все потому, что это главное стратегическое направление — Варшава, Брест, Москва. «Drang nach Osten»[55], одним словом. Да именно по этой дороге пошла война к нам. И по ней же вернулась обратно в сорок пятом…
Советник откуда-то знал уже, что Андрей принимал участие в боях за Берлин и едва не погиб у рейхстага.
— Тяжелое было ранение?
— Едва отходили.
Умолкли, каждый вспомнил свое, но сходное — из тех последних дней войны, наполненных предчувствием близкой победы и оборванных тяжелым ранением, долгим беспамятством.
Словно поддавшись их настроению, небо покрылось дымчатой вуалью. Широкий ландшафт холмистых полей сделался сумеречным и печальным. Начинались Зееловские высоты — арена огромного кровопролитного сражения. Самого последнего перед штурмом Берлина.
— Масштабы этого сражения представляете? — спросил советник, сбавляя скорость.
— Честно говоря, смутно. Ничего основательного о Зееловском сражении еще не написано.
— Меж тем по масштабам, по количеству участников и техники оно приближается к операции на Курской дуге. Гитлер посадил на этих холмах около миллиона солдат, поставил более десяти тысяч орудий и минометов, запустил полторы тысячи танков и самоходок, три тысячи самолетов…
— Огромная сила. Но я думаю, и у нас не меньше было?
— Не меньше. Однако тройного перевеса мы не имели, как полагается для наступающей стороны. Кроме того, рельеф и погодные условия были против нас. Апрель, весна, почва превратилась в жидкую вязкую грязь, низины залило талой водой. Пехоте было продвигаться тяжко, да и нам, танкистам, не легче. Три мощных противотанковых рубежа, на каждом километре двести стволов против нас, не считая фаустников и стрелкового оружия.
— Представляю…
— Сразу не смогли прорвать оборону. Сопротивление было отчаянным, фанатичным. Полегло много наших.
Сбросив газ, советник плавно остановил машину у обочины.
— Тут, за холмом, памятник нашим танкистам. Не видел еще?
— Нет.
— Пойдем…
