Пошли вверх по тропинке к холму, поросшему молодым осинником.
— Нас, катуковцев, бросили сюда после Кюстрина. Не успели подремонтироваться, пополнить боезапас. Даже горючего в баках было маловато для хорошего боя. Торопились. Не хотели уступать Берлин американцам: они шли с запада, не встречая почти никакого сопротивления. Обидно, если бы после такой нашей солдатской страды Берлин взяли они.
— Не простили бы нам потомки.
— Я тоже так думаю. Но не понять им, потомкам, каково гореть в танке за две недели до конца войны.
Кондрат Тимофеевич остановился, вглядываясь через прогалину в широкую волнистую ложбину. Бугров понял: где-то там внизу комиссар Паленых вел в последнюю свою атаку танковую лавину.
…В прорези башни видно, как разлетаются бревна дзотов, как бегут и падают гитлеровцы, удирают фаустники, бросая пустые трубки. Но не все удирают — грохнуло по броне! Словно танк врезался на большой скорости в гранитную стену.
Из последних сил комиссар выбрался из люка, оглушенный, раненый, в тлеющем комбинезоне. И тут еще осколки в лицо!..
— Если бы полный боекомплект! — вырвалось у Паленых. — Если бы горючего в баках, как положено!..
Памятник на Зееловских высотах прост по композиции. Стоит советский воин в плащ-палатке, скорбно указывает рукой на каменный строй могил. У ног его сорванная тяжелым снарядом танковая башня. Ствол орудия наполовину отбит. Видно, скульптор чувствовал горький привкус зееловской победы.
Каменные плиты уложены ровными рядами. Имена высечены глубоко, буквы читаются отчетливо, словно в книге. Покоятся под плитами почти сплошь двадцатилетние ребята. Редко кому за тридцать.
«Иван Песня, — прочитал Бугров на одной из плит. — Надо же, какое имя!»
Ему представился синеглазый, белокурый, отчаянный парень. Черный замасленный шлем сдвинут за затылок, удалец смеется, подбоченившись, ничуть не сомневаясь в своей долгой счастливой жизни…
«Сгорел заживо в двадцать лет… Эх, Ваня, Ваня, бесталанный братишка! Половину жизни своей я сейчас отдал бы тебе. Живи, милый!»
А вы, люди? Помните ли вы Ивана Песню, погибшего за полторы недели до Победы? Знаете ли, где зарыты его обгорелые косточки?
Медленно вернулись к машине. Кондрат Тимофеевич в несколько затяжек прикончил сигарету и сел за руль. Говорить не могли, но чувствовали, что исчезла между ними некоторая натянутость из-за разницы в возрасте, в служебном положении.
— Здесь осталось недалеко, — сказал Паленых, трогая машину. — Хочу тебе рассказать кое-что об этих местах. Тогда лучше поймешь, какой это СХК[56]. Перед Зееловским побоищем в здешних селах спешно подгребли последних «тотальников» — мальчишек лет по четырнадцать-пятнадцать. К каждому взводу новобранцев приставили матерого эсэсовца. Плохо обученные и необстрелянные пацаны сразу попали в пекло. Многие не выдержали, побежали с позиций куда глаза глядят. И тут эсэсовские опекуны стали делать свое дело — пристреливать мальчишек, словно кроликов.
— Сволочи! — не выдержал Андрей.
— Из пацанов мало кто уцелел. В окрестных деревнях ты не увидишь теперь молодых крестьян. Зато есть несколько кладбищ мальчишек.
Советник кивнул на ряды крестов возле деревни, которую они миновали.
«Мальчишки!.. — подумал Андрей. — Конечно, жаль их: мало жили и полегли попусту. Но ведь, может быть, комиссар, один из таких мальчишек ударил по твоему танку фаустпатроном?
А тот парнишка-новобранец под Гданьском? Он и пяти минут не провоевал… Облупленный смешной детский носик, белая челочка — пилотку потерял. Удивлялся, что так много крови вытекает из его разорванного живота…
А те семнадцать, что лежат в Тиргартене? Сколько им было, когда они начали воевать?»
Недавно Бугров опять ходил к их мемориалу в Западном Берлине. Попытался найти ту памятную подворотню, где лежали они с Феликсом перед последней атакой. Оказалось, что и самого дома уже не существует. Ничего от целого квартала не осталось, разобрали его развалины до фундаментов.
Словно приснился Бугрову тот последний час войны. Не было Феликса Куприянова. И его самого никогда не было, молодого ротного Андрея Бугрова — с запавшими щеками, в грязной гимнастерке, с привычным автоматом на шее…
Председатель первого в ГДР сельского кооператива Мартин Грюн неказист на вид. Он похож на старого колдуна из немецкой сказки: маленького роста, сгорбленный, с большим крючковатым носом. Но сила духа в этом невзрачном и хилом теле редкостная.
В двадцатых годах молодой батрак Мартин Грюн впервые угодил в тюрьму. Помещик упрятал его за решетку, чтобы не учил он крестьян отстаивать свои права. В тридцатых за Мартина взялись фашисты. Они отправили его в спецконцлагерь, откуда живым не выходил почти никто. Но Мартин выдержал, выжил, дотерпел до прихода Советской Армии, хотя потерял здоровье и постарел. Возвратившись в родные места, он увидел страшные перемены: разоренные деревни, в которых остались только убитые горем вдовы да немощные старухи.
