– Нет. С тех пор, как вы… его не было. Что мне делать? – Она смотрела на него взглядом маленькой наивной девочки, своими синими глазами, удивительно красивыми и заплаканными, и Шибаев снова вспомнил опытного Алика. Что-то тут не то!
– Вам ничего не угрожает, Эмма. Я рядом, и если что… Не бойтесь. И еще раз подумайте, ладно? Может, было что-то, чему вы не придали значения.
Она проводила его до двери, заплаканная, с потекшей тушью, несчастная. Самое время пожалеть, утешить, приголубить… Остаться на ужин и вообще. Какой, к черту, ужин, Ши-Бон! Утро на дворе. Размечтался.
Он сжал ее плечо и выскочил из квартиры…
…Если бы хоть знать, где его искать, думал Шибаев. Муж ни при чем, долгов нет, Варга погиб; ни звонков, ни писем. Какая-то стерильная обстановка. И вместе с тем что-то должно быть… Не может не быть. Или может, и тогда
Что же она скрывает? Почему? Боится его, Шибаева? Больше, чем
…Около семи вечера он занял наблюдательный пункт наискось от салона Эммы. Уселся на лавку и достал газету. В зале горел свет, и он видел Эмму и бабу Аню как на сцене. Клиентов не было. Они сидели на диване, пили чай и разговаривали. Потом баба Аня засобиралась домой, начала одеваться. Они постояли на пороге – их голоса звонко раздавались на пустой улице. Наконец баба Аня ушла, и Эмма осталась одна. Шибаев видел, как она расхаживает по залу, прибирает на стеклянных полках с разноцветными флаконами и баночками, собирает какие-то бумаги и складывает стопкой на столе, собирает полотенца и выносит в подсобку. Он подумал, что нужно спросить, почему у них нет штор, видно как на ладони. И место нелюдное, и темнеет рано. Мало ли…
Она появилась на пороге в семь тридцать. Оглянулась по сторонам и быстро пошла, почти побежала, за поворот на центральную улицу. Он неторопливо поднялся и двинулся следом, стараясь не упустить ее из виду в быстро надвигающихся сумерках. Было у него щемящее чувство упущения чего-то мелькнувшего в сознании и ускользнувшего прочь. Какая-то мысль пыталась пробиться, догадка, идея… «
Он проводил, вернее, сопроводил Эмму до ее дома, подождал, пока она откроет дверь и нырнет в подъезд. Посидел на лавочке в темном уже дворе, разглядывая ее горящие окна, и отправился восвояси. Улица была пустынна. Начал накрапывать нудный и холодный осенний дождь; лицо его стало мокрым, и он утерся носовым платком. Влага проникала за ворот; и скоро он почувствовал, что продрог.
Ему показалось, что сзади кто-то идет. Он почувствовал не столько звук, сколько взгляд, упершийся в затылок – чутье у него было звериное. Тут же появилось в загривке терпкое ощущение вставших дыбом волос. Он свернул к стене дома, остановился и зашарил в карманах плаща, давая
И тогда он, чертыхнувшись, призывно махнул рукой проезжающей машине. Увы, машина пролетела мимо, как на пожар. Поймать частника удалось лишь минут через двадцать.
Добрался Шибаев домой промокшим насквозь, с мокрыми ногами и головой, с насморком и головной болью. В самом дурном расположении духа. Алик разахался, заставил переодеться в сухое, приготовил «простудный» молочно-медово-водочный коктейль и стоял над душой, пока Шибаев не выпил. Тот и не пикнул, хотя терпеть его не мог, что доказывает, насколько было ему хреново; только попросил налить туда побольше водки…
И снились ему кошмары: убегающая Эмма и преследующая ее черная тень; кланяющаяся Эмма на освещенной сцене с цветами перед микрофоном; она улыбается и не то говорит, не то поет, а звука нет. Сцена освещена, зал погружен в темноту, там сидят не люди, а черные неподвижные фигуры, они смотрят на Эмму; большая черная машина летит по улице, беззвучно, неотвратимо, и Шибаев выхватывает Эмму из-под колес, и они падают на землю и стремительно катятся, катятся, катятся…
Никогда не спорьте с дураком – люди могут не заметить между вами разницы.
