– Иосиф Виссарионович Сталин никогда не был генеральным секретарём ЦК КПСС, как Брежнев или Черненко. Председатель Совнаркома, председатель Совета Министров СССР – вот его должности…
Господи, что он несёт?!! Двое незнакомцев, смуглые чернорабочие со средиземноморского пляжа, смотрят на него, как на блаженного. А в голове «блаженного» Авеля вертелись мотивы французского композитора периода романтизма Александра Сезара Леопольда Бизе. Ария Хозе слишком сложна. Авелю не спеть по памяти, да и нот у него нет, и цветка, который Хозе хранил в тюрьме, у Авеля нет. Как же быть?
Ленивый прибой ласкал их ноги своими прохладными прикосновениями. Огромные ступни старика тонули в мелком ракушечнике.
– Кто вы? – растерянно спросил Авель.
– Меня зовут Мириам, а моего дедушку Иероним. Мы оба из Хальбы. Это на севере Ливана…
Она говорила ещё что-то о родном доме, об отце и матери, о братьях и сестрах. Авель представлял себе не слишком-то уютный и пыльный городишко. Двух-, трёх-, пятиэтажные дома всех оттенков жёлтого и розового, от светло бежевого до медного и персикового, которые красиво контрастируют со светло-голубым небом. Окна почти всегда наглухо закрыты ставнями. По улицам катят старые запылённые автомобили. Сплошь «фольксвагены» и «форды», сплошь модели конца двадцатого века. Над витринами лавок и магазинчиков надписи арабской вязью. Городишко показался Авелю мерзким, но тем не менее близость моря в нём ощущалась. Он представил себе комнату, гостиную: устланные коврами низкие диваны, на белёных стенах слегка выцветшие советские плакаты. На плакатах физически и морально крепкие парни и девушки все на одно лицо: клоны Авеля Гречишникова. Авель видел такие плакаты в интернете. Действительно, если б не дреды и бриллиант в ухе…
– Ну как вам наш город? – тихо спросила Мириам.
– Это вам не сочный жиреющий Харьков… – брякнул Авель и тут же опомнился. – Это разбитый и обнищавший от бесконечной гражданской войны Ливан, – проговорил он и ещё раз, как ему подумалось, незаметно, глянул на татуировку Иеронима.
Оба рассмеялись, и это их добродушие совсем не походило на северное, харьковское добродушие. Авель смутился.
– В Харькове сейчас тоже война, – проговорил он.
– Мы слышали, как вы поёте, – выпалила Мириам. – У моей бабушки были патефон и пластинки.
– О! Винил – это круто!
– Вы поёте песни с тех пластинок…
Авелю очень хотелось расспросить девушку о её занятиях, но он почему-то постеснялся. Такая молодая, она должна же учиться. Не может такая бродить каждый день по пляжу, собирая мусор.
– Не только мусор. Мы с дедом вечером собираем лежаки, а утром снова расставляем их по местам.
Они говорили ещё о чем-то. Авелю казалось, будто Мириам умеет читать мысли. Она вела разговор, умело обходя острые углы, самым болезненным из которых являлась причина приезда Авеля в Израиль. Как сказать такой, что он испугался, что не выдержал военных испытаний, спрятался за спину богатенького папочки, без которого его сценический успех не состоялся бы. Да-да! В одиночку Авель не справился бы. Даже в выборе репертуара решающую роль сыграла флешка, подаренная отцом вместе с «ягуаром». Музыкальный вкус отца оказался козырным. Расходы его окупились с лихвой. Но как же быть с мечтой о домике с окнами в поле?
– Мне не нравится Израиль, – проговорил Авель.
Он и не заметил, что они уж больше не стоят лицом к лицу в каких-то нелепых позах, а идут рука об руку по бесконечному пляжу, просто прогуливаются в сторону Ашкелона.
– Слишком жарко?
– Не в этом дело…
Авель пнул попавшуюся под ноги жестянку из-под колы. Он вдруг подумал: вот сейчас Мириам наколет этот мусор на свою острогу и ловким движением отправит в целлофановый мешок. Однако так не случилось. Куда-то подевались и острога, и мешок для мусора, и нёсший его дедушка Иероним.
– В Израиле слишком мусорно… – продолжал Авель. – Слишком много людей… Постоянно митинги какие-то, сирены ракетной опасности, будто и не уезжал из Харькова. Я искал покоя, а оказался в воюющей стране. Израиль пропах войной, и это неправильная война.
Мириам бросила на него непонимающий взгляд. Пришлось пояснять:
– Война, затеянная обречёнными на поражение, – это неправильная война. С самого начала всё пошло криво. Помнишь нападение на кибуц Бэери? Там всё не так просто… Инициаторы этой войны не ХАМАС. Так же и у нас: не русские затеяли войну. Воевать с самими собой – кто в здравом уме на такое пойдёт?
– Главная проблема евреев в том, что они колотят на собственное еврейство. Так было в Германии в тридцатые годы. Так было в США, где еврейские студенты пускали ко дну за Палестину…
Авель рассмеялся. Мириам уставилась на него теперь в недоумении.
– Надо говорить «забивают» и «топили». Это русский слэнг… Где ты учила русский?
– У бабушки. Она живёт недалеко от Биджара, на берегу реки Кызылузен…
Почему она лжёт? Биджар, Кызылузен – где это? И кто может говорить там на русском языке? Мириам продолжала. После маленькой и внезапной лжи она заговорила с милой искренней горячностью:
