– Девушка с пляжа взорвала дымовую шашку. На меня это как-то странно подействовало… короче, я на какое-то время ослеп… я не был готов… За это время жена моя и дети куда-то пропали, а меня схватил бородач в резиновых тапках и под дулом автомата отвёл сюда, на катер. Я слышал стрельбу. Я видел кровь…
Он умолк, утирая подолом рубахи намокшую от слёз бороду.
– Говори! Кто-то погиб?!!
– …ударник… клавишник… гитарист… одна очередь из автомата – и всё. Я подумал, как хрупка жизнь, а мои дети…
– Насрать на твоих детей! Москалей пруд пруди! Ещё народятся! Что стало с моими? Они погибли? Ты уверен?
Совершенно не обидевшись на грубые до жестокости слова о детях, парень смотрел на Авеля с обидной жалостью. Похоже, он был уверен в гибели его группы так же, как уверен в преступных действиях Мириам, которая, по его мнению, была заодно с похитителями и убийцами.
Мысли Авеля путались, перескакивая с Мириам на стрельбу в пляжном баре, которой, впрочем, он сам почему-то не помнит. В самый разгар его смятения из-за надстройки вышел седой человек в длинной белой рубахе и арафатке. Знакомое лицо, глаза-маслины. Старый знакомец печально улыбался. Его появление сопровождал мелодичный звон, источник которого Авель так сразу не смог уразуметь.
– Ты напился воды и чувствуешь себя лучше, – проговорил Иероним.
– Он очень нервный, – отозвался хипстер в слипперах Lacoste. – Хотя по-настоящему нервничать должен я, потому что мои жена и дети… они пропали…
Парень всхлипнул.
– Наши хозяева против, – печально изрёк Иероним. – Они не хотят, чтобы руки Авеля Гречишникова оставались свободны. Они боятся отца Авеля Гречишникова, и поэтому руки Авеля Гречишникова надо связать.
Сказав так, Иероним извлёк из кармана своих штанов катушку скотча.
– Скотч!!! Скотч!!! Ха-ха-ха!!! – завизжал москвич в слипперах, а Авель, понурив голову, рассматривал металлический браслет, сковывавший лодыжку Иеронима.
К ушку ржавого браслета крепилась тонкая цепь, в крайнее кольцо которой охватывало поручень правого борта. Ржавое железо при каждом движении Иеронима издавало своеобразный мелодичный звук. Только теперь Авель заметил, что и московский хипстер прикован к поручню правого борта точно такой же цепью, только в отличие от Иеронима москаль стыдится своего рабского положения и придерживает цепь, чтобы та не звенела. Авель усмехнулся:
– Вот оно что…
– Иншаллах… – отозвался Иероним.
– Какой такой иншаллах! – заверещал москвич. – Когда кафе заволокло дымом и началась стрельба, этот старик ударил тебя по голове, – москкич ткнул пальцем в Иеронима, тот отшатнулся, цепь зазвенела. – Оттого-то ты ничего и не помнишь. Но я это видел! Это последнее, что я видел, прежде чем окончательно испугаться…
– О-о-о!!! – Иероним закатил глаза в приторном и нарочитом умилении. – Для того чтобы вот так вот сознаться в собственной трусости, требуется особое, недюжинное мужество!
Сложное для иностранца слово «недюжинное» Иероним произнёс как-то совсем по-русски, так, словно впервые услышал русскую речь в раннем младенчестве из уст русской матери. В его устах «недюжинное» прозвучало так же гармонично, как недавний «иншаллах».
Авель с досадой сплюнул. Его плевок тут же вскипел и испарился с раскалённой палубы.
– Позволь мне связать твои руки, – проговорил Иероним. – Так мы избежим лишних волнений и синяков.
– Ты один из них? А эта цепь – просто маскировка? – свирепо спросил Авель.
Иероним опустил глаза. Ресницы его были так же белы, как голова. Он был по-своему красив, а ещё он совсем-совсем не боялся Авеля. Причиной его отваги являлась неоспоримая правота. Личная, непостижимая для Авеля Гручишникова правота художника Иеронима.
– Если дам себя связать, скажешь, где Мириам?
– Конечно! Я и так сказал бы. С ней всё в порядке. Она ждёт нас на берегу.
– Послушай, москаль…
Кому это он? Саша не счёл нужным откликаться, ведь Авель обращался не к нему, а к собственной боли, против которой нет обезболивающего. А может быть, он имеет в виду Иеронима, который очень уж хорошо говорит по-русски?
– Я к тебе обращаюсь, москаль…
Увесистый пинок заставил Сашу обернуться. Авель заговорил быстро и бессвязно. Меж его запёкшихся губ проступила розоватая пена. Саша напрягся: может быть, этот артист всё-таки псих? От такого крепкого, широкоплечего и ловкого психа может быть масса проблем.
– …послушай… эта цепь… она ведь не мешает тебе передвигаться по всему кораблю?.. ты можешь посмотреть, где Мириам? А может быть он врёт, и Мириам где-то тут?
