– Банный день… – растерянно пролепетали синеватые губы Насти. – Сашенька, убей их. Убей их всех. Они глумились над нами. Они издевались! Банный день по четвергам! Сволочи!!!
Голос её сорвался на визг – и всё взорвалось в какой-то невообразимой круговерти. Авель смог идентифицировать главное: Саше удалось вывернуться из хватки турка и отбить у него нож. Но тут в дело вступил вездесущий Яхо, который лишь мгновение назад обнимал, успокаивая, визжащую Настю. Яхо бросился Саше в ноги. Тот потерял равновесие и едва не упал. Откуда-то, словно гном из-под земли, вывернулся мелкий тощий блондинистый мальчишка. Он хотел также кинуться на Сашу, но был перехвачен картавым и говорливым еврейчиком – устроителем банного дня по четвергам. Еврейчик оказался слабаком. Правый хук Авеля отправил его в нокдаун. Яхо, весивший не более сорока килограмм, был поднят в воздух и отброшен с нарочитым намерением как следует ушибить об стену, чтобы неповадно было с чужими барышнями обниматься. Турка же, на вид нестарого и жилистого мужичка, пришлось одолевать вдвоём. Тут пригодился опыт многочисленных стычек с цахаловцами. Они справились. Через десять минут он хрипел на полу лицом вниз с мордой, замотанной скотчем, и сердобольный Яхо распростёр было над ним полы своей замызганной туники, но снова отлетел в угол от мощного пинка Саши, разбил в кровь лоб и теперь больше походил на озлобленную крысу, чем на ангельского подростка.
– Моя бабка с Запорожья, а запорожцы всегда турок били, – дерзко заявил Авель.
– Не всегда. Бывало по-разному, – возразил Саша. – Например…
Остывая от горячки рукопашной схватки, совершенно забыв о только что найденной жене, Саша несколько минут демонстрировал свои обширные гуманитарные познания. При этом он постоянно ссылался на «гуманный и просвещённый» Запад, с лёгким неодобрением отзываясь о дикой Окраине (так он называл Украину), где запросто сажали на кол и ляхов, и турок, и о не менее дикой России, где царствовали кнут и дыба, а также процветало мздоимство.
– Кто ж тебя такому научил, умник ты недоделанный? – просипел, брызгая слюной, пришедший в себя картавый еврейчик. – Московские вузы – полное фуфло и отстой. То ли дело Бухарский государственный университет, который я оканчивал в 1989 году! Там нас учили по-другому. Мазепа – предатель. Русский мужик – собиратель земель…
Авель хотел было наподдать по шепелявой морде ещё разок – мало ли он таких бил? Чай, наблатыкался, но отступился. 1989 год? Наверное, этому старому еврею под шестьдесят. Старик. Для такого любая зуботычина может стать последним ударом. Авель опустил кулак.
Накал страстей остывал. Подслеповатая лампочка под потолком начала моргать, словно её питал не электрический ток от генератора, а человеческие злоба и страх.
Авель и Саша стояли над корчащимся телом турка лицом к лицу. Старый еврей и Яхо, опасаясь приблизиться, выжидательно смотрели на обоих.
Их обтекали люди. Робкие женщины понуро двигались к выходу из подвала, опасаясь лишним словом или взглядом спровоцировать продолжение схватки.
– Он подходит нам, Штемп, – внятно произнёс чей-то хорошо знакомый и очень уж спокойный голос по-русски с едва заметным и неидентифицируемым акцентом.
– Этот? – переспросил неведомо откуда возникший огромный сонный бородач, тыча в растерянного Сашу своим толстым пальцем.
Он воздвигся в центре помещения, бесшумно явившись из какого-то угла, из-за спин перепуганных женщин, где скорее всего спал.
– И этот тоже…
– Avel's? Да, Avel's нам тоже подходит…
Вот так да! Бородачу известно его сценическое имя!
– Все эти годы я скучал по советским песням. Пахмутова у меня, конечно же, на первом месте. Колмановский, Таривердиев, Шостакович, Рыбников, Дога мне тоже очень и очень нравились, – проговорил кто-то из темноты опять-таки знакомым голосом и всё с тем же неуловимым акцентом.
– И все они евреи, – вставил картавый еврейчик из Бухары.
– Не все! Мигуля не еврей! – горячо возразил Саша.
– «Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе, Земля в иллюминаторе видна. Как сын грустит о матери, как сын грустит о матери, грустим мы о Земле, она одна…»[26] В углу что-то зашевелилось, и под мерцающий свет лампы вышел дедушка Мириам, художник Иероним. Как обычно, босой, седенький, невеликого росточка, в простой, грязноватой, сильно заношенной одежде.
Заметив Иеронима, Авель испытал странное умиротворение. Наверное, такое чувство испытывает записной псих, получив инъекцию галоперидола.
– Убей его!!! – внезапно завопила Настя. – Вот этого и этого! – Она указала пальцем на картавого еврейчика и турка. – Они мучали нас! Голодом морили! Я хочу пить! Пить!!! Дай мне воды!!!
Бородатый великан налил в стаканчик и подал ей воды. Авель облизнулся. Сейчас заполошная оттолкнёт руку, и вода прольётся без толку. Но нет! Женщина схватила великана за запястье и выпила воду с жадностью измученного жаждой животного. Пока Настя возилась со стаканом, великан достал из кармана шприц. Колол умело, орудуя левой рукой (в правой был стакан) так, что пациентка и не заметила укола в плечо.
