– Злые силы не имеют национальности. У злых сил нет политических убеждений, нет жалости и сострадания. Я вижу это так: когда-то, в ветхозаветные времена, на поверхности Земли сформировался духовный фронт, по разные стороны которого собирается своего рода материя и антиматерия. С сакральной точки зрения, сосуществование этих двух начал невозможно, поэтому борьба между ними ведётся на взаимное уничтожение. Этот фронт, как атмосферное явление, не подчиняется законам человеческих государств и не зависит от желаний-нежеланий людей. Он, как грозовой фронт, распростёрт над государствами и территориями, не знает пространства и времени. И если государства внизу под ним могут заключать перемирия, вырабатывать меры контроля друг друга в области смертельных для мира вооружений, то по линии этого фронта боевое соприкосновение никогда не прекращается. Иногда так случается, что контуры какого-нибудь государства начинают примерно совпадать с границами одной из сторон этого духовного фронта. Видимо, так происходит сейчас с Израилем…
– Вот только не надо говорить мне за Израиль…
Иннок вскочил, не дав ему договорить.
– Не согласен, – мрачно произнёс он. – Всё, что есть хорошего в Израиле, взято из России. И границы духовного фронта совпадают с границами России! Это как с бесами: пока ты делаешь всё, как им нравится, – они тебя не мучают. Но стоит тебе начать делать что-то наперекор – тут же на тебя обрушивается шквал искушений.
– Хорошо вы так по-русски говорите. Прямо, как мой отец или как преподы нашего аэрокосмического университета…
– Аэрокосмического университета? – переспросил Иннок. – Это в Харькове-то?
– Та да. А шо? – скривился Авель.
– Хохлы и космос – занятно, – рассмеялся Иннок.
– Почему? Что смешного? – нечаянно-негаданно Авель взбеленился сам, ухватил Иннока за одежду.
Смешно, конечно. Иннок выше на голову, да и пошире Авеля будет. Только когда бешенство застит глаза, на такие мелочи перестаёшь обращать внимание.
– Ты – русский! – прошипел Авель. – Москаль!
– Нет! Я – еврей из Америки.
Иннок попытался вырваться. Ткань под пальцами Авеля затрещала и этот треск успокоил Иннока. Ввязываясь в драку, волноваться о целостности одежды – ах, как это по-еврейски.
– Ты русский, потому что хохлов ненавидишь, – настаивал Авель. – Признак русскости: ненависть к хохлам!
– А Тарас Бульба русским был или хохлом? – миролюбиво поинтересовался Иннок. – У меня чисто абстрактный интерес. Когда он задал своему сыну сакраментальный вопрос: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» Задавая этот вопрос, кем он был?
– Русским, – с видом знатока ответствовал Иероним.
– Считаете меня хохлом? Мне не обидно, – парировал Авель. – Потому что сам я этим вот Андрейкой себя не ощущаю. А вот кто вы оба такие – это вопрос. Ясно, что не либералы, но кто? Неужели коммунисты? Призрак коммунизма бродит по Ближнему Востоку.
Авель нервно рассмеялся.
Иннок и Иероним не переглянулись. Ни один из них и глазом не моргнул.
– Была такая страна СССР, – повторил Иероним.
– Говорят, фигня была, – фыркнул Авель. – Колосс на глиняных ногах, который рухнул…
Печально улыбаясь, Иероним покачал головой.
– Не рухнул, – тихо проговорил он. – Потому что остались мы. Дело не в национальности. В СССР жил русский этос. И этот же этос живёт в Инноке. Пусть он давно американец, но…
– «Два чувства дивно близки нам – в них обретает сердце пищу – любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам. Животворящие святыни! Земля была б без них мертва…»[29] Когда всё кончится, возьму отпуск, поеду в Бухару! Три года там не был!
Иннок выпалил свою тираду на одном дыхании. Казалось, вот-вот он от волнения взорвётся и взрывная волна сметёт Авеля в море. Ладони его разжались. Отступив на пару шагов, он с изумлением заметил на глазах Иннока слёзы.
– А я поеду в Москву, – эхом отозвался Иероним.
– Этос, говорите… – растерянно пробормотал Авель.
– «Изрёк Гораций грозно, отважный Страж Ворот: „Пусть рано или поздно – к любому смерть придёт. И тем почётней гибель, чем безнадёжней бой, за предков пепел, храм Богов, – пожертвуем собой“»[30]. Этот стих олицетворяет римский этос. Ну как, теперь понятно?
Иероним умолк. Иннок, хохоча, аплодировал.
– У меня такое ощущение, что меня вербуют, – проговорил Авель. – Но куда вербуют? Зачем? Вы всерьёз собираете водружать флаг СССР на Капитолий? Для Саши, который, как я понимаю, готов на всё, это война за веру, «…Константинополь должен быть наш»[31]. А те, кому вы собираетесь противостоять? За что воюют они? Арсеналы СССР распроданы. Что у России осталось? Недра? Чернозёмы? За что противнику сражаться?
– Не только. Ресурсы, конечно, важны. У них тоже свой этос. Редьярд Киплинг это сформулировал. Помнишь? «Бремя белого человека» – это не стихотворение, это идеологический постулат. «Твой жребий – Бремя Белых! Как в изгнанье, пошли своих сыновей на службу темным сынам земли; на каторжную работу – нету ее лютей – править тупой толпою то дьяволов, то детей»[32].
– Что же мы можем противопоставить? – скрывая издёвку, спросил Авель.
Иероним ответил без запинки:
