Слушание дела продолжалось после полудня и весь следующий день. Рэтбоун вызвал в зал Арбатнота, подтвердившего, что в день своего исчезновения Энгус находился в конторе, а потом, после того как к нему приходила какая-то женщина, заявил, что хочет встретиться с братом, после чего ушел, обещав вернуться в крайнем случае на следующий день.
Эбенезер не мог запутать его и даже не пытался этого сделать.
Затем последовала целая череда свидетелей из Лаймхауса и Собачьего острова. Каждый из них добавлял новые подробности к медленно вырисовывающейся весьма расплывчатой картине, где все по-прежнему оставалось неопределенным, не позволяющим сделать те или иные выводы. Однако сама по себе эта картина казалась довольно мрачной, проникнутой духом трагедии, которую все присутствующие в зале суда ощущали словно пронизывающий воздух леденящий холод.
Рэтбоун не переставал исподволь наблюдать за Эстер, сидевшей возле Энид Рэйвенсбрук; он следил за выражением лиц двух этих женщин в те минуты, когда перед их глазами один за другим проходили испуганные и подавленные собственными заботами люди, чьи немногословные выступления напоминали скупые штрихи, придававшие новые оттенки этой истории, по-прежнему изобиловавшей пробелами и темными местами. Обвинитель заставлял себя не придавать этому чрезмерного значения. Их чувства не имели значения так же, как и чувства Кейлеба, сидевшего теперь подавшись вперед, устремив взгляд в зал. Оливер, правда, не мог угадать, на чьем лице тот сосредоточил внимание, однако лицо Стоуна по-прежнему оставалось исполненным злобы, смешанной с болью и каким-то непонятным торжеством.
Эбенезер Гуд тоже допрашивал свидетелей. При этом ему лишь удалось показать, насколько обрывочными сведениями они располагают. Картина оставалась неполной, искаженной и позволявшей толковать ее весьма двусмысленно. Но защитник так и не сумел рассеять нарастающее ощущение ненависти и мрачной темноты, убежденность в том, что Энгус Стоунфилд мертв – и что в его гибели повинен злобный и жестокий человек, сидящий на скамье подсудимых.
Выступив в качестве свидетеля, Монк поспешил покинуть здание суда. Оставшись там, он все равно не сумел бы ничего добиться, а кроме того, продолжавший разъедать его душу страх настойчиво заставлял сыщика поскорее выяснить правду насчет Друзиллы Уайндхэм. Речь шла уже не том, что она могла испортить ему репутацию и оставить без средств к существованию. Детектива теперь преследовал вопрос, по какой причине он заставил ее так поступить, не пожалев при этом самой себя.
Она обвиняла его в оскорблении действием, в том, что он пытался насильно ею овладеть. Что, если Уильям на самом деле попробовал сделать это когда-то в прошлом, несмотря на то что во время их последней встречи он явно не предпринимал подобных попыток?
Эта мысль вызывала у Монка отвращение. Он не находил никакого удовольствия в том, чтобы испытать с женщиной близость против ее воли. Это действо казалось ему унизительным для обоих его участников, будучи начисто лишенным нежности, достоинства и духовной близости, превратившись в чисто физическую связь, о которой потом неизбежно придется вспоминать с чувством стыда, сожаления и сознания абсолютной бессмысленности такого поступка.
Неужели он оказался способен на такое?!
Это представлялось сыщику возможным лишь в случае, если он являлся раньше совершенно другим человеком.
Однако страх буквально сжигал его, заставлял просыпаться по ночам, задыхаясь и испытывая неожиданный леденящий озноб. Что, если его опасения окажутся не напрасными?
Из Олд-Бейли Уильям отправился прямо к Ивэну. Он решил, что обязательно посмотрит записи лично, даже если его придется доставить в участок в один из вечеров под видом свидетеля или подозреваемого, чтобы он получил возможность взглянуть на свои старые дела, закончившиеся разорением или смертью подследственного.
Но Джона опять не оказалось на месте, и сыщику пришлось ждать. Он принялся расхаживать из угла в угол, вздрагивая каждым мускулом и преследуемый мучительным отчаянием.
Дежурный сержант смотрел на него с нескрываемым сожалением.
– У вас неважный вид, мистер Монк, – заметил он, наконец. – Если это на самом деле срочно, я могу сказать, где сейчас мистер Ивэн.
– Я буду вам очень признателен, – ответил Уильям, попытавшись улыбнуться. Однако губы у него непроизвольно вывернулись, обнажив зубы, в результате чего вместо улыбки получилась неприятная гримаса.
– Грейт-Корэм-стрит, двадцать пять, рядом с Брансвик-сквер. Вы, наверное, знаете, где это?
– О да. – Это место находилось напротив Мекленбург-сквер, где обнаружили труп того человека, которого Монк едва не убил незадолго перед тем, как с ним случилось несчастье. Этого ему ни за что не удастся забыть. – Да, благодарю вас. – Неожиданно детектив вспомнил, как звали сержанта. – Парсонс.
Лицо полицейского осветилось улыбкой. Он явно не ожидал, что бывший коллега назовет его по имени.
– Не за что, сэр, – ответил он. – Я рад вам помочь.
