– Вы не заметили открытых проявлений злобы, когда впервые вошли к нему в камеру, милорд Рэйвенсбрук? – спросил коронер, сочувственно посмотрев на свидетеля широко раскрытыми глазами. – Конвойный, судя по всему, этого не знает.
– Он показался мне… подавленным, – ответил свидетель, чуть нахмурившись. Селина Херрис смотрела на него так, словно ей хотелось навсегда запечатлеть в памяти каждую его черту, но если он и заметил ее, то не выдал этого абсолютно ничем. – Я попросил его, хотя бы ради Женевьевы, рассказать, что произошло во время его последней встречи с братом, – продолжал лорд, – но он отказался это сделать. Тогда я принялся уверять его, что не стану ничего сообщать властям. Мне хотелось это узнать лишь ради моих близких. Однако он оставался непреклонным. – Голос Рэйвенсбрука звучал ровно, но в то же время слова как будто застревали у него в горле, и ему приходилось выговаривать их с усилием. Он несколько раз провел по губам кончиком языка.
Оливер вновь окинул взглядом зал. Энид сидела в напряженной позе, чуть подавшись вперед, словно ей хотелось находиться как можно ближе к мужу. Женевьева попеременно смотрела то на свидетельское место, то на леди Рэйвенсбрук. Селина Херрис сжала в кулаки лежавшие на коленях руки, а ее дерзкое лицо казалось теперь исполненным боли, но она по-прежнему не сводила со свидетеля пристального взгляда.
– Он попросил у меня перо и бумагу, – возобновил рассказ Рэйвенсбрук, – заявив, что желает записать свою последнюю волю…
– Вы хотели сказать, завещание или заявление, да? – тут же уточнил коронер.
– Он этого не сказал, а я не спрашивал, – ответил Майло. – Я предположил, что он имел в виду какое-то заявление, может быть, своего рода последнее слово. Я надеялся, что он решил сознаться или раскаяться ради спасения собственной души.
Селина коротко вскрикнула и тут же вновь замолчала. У какой-то другой женщины вырвалось сдавленное рыдание, вызванное то ли охватившей ее тоской, то ли крайней эмоциональностью этой минуты.
Тайтус Нивен незаметно и очень осторожно положил ладонь на руку Женевьевы, после чего очертания ее плеч перестали казаться столь напряженными.
– Итак, вы попросили охранника принести перо, чернила и бумагу, – поторопил свидетеля коронер.
– Да, – согласился Рэйвенсбрук. Охватившее зрителей чувство, казалось, совершенно его не трогало, возможно, из-за того, что он сам пережил слишком сильное потрясение. – Когда их принесли, я вернулся в камеру и передал все Кейлебу. Он попробовал писать, но тут же сказал, что перо царапает бумагу и его нужно заново очинить. Я достал нож, чтобы выполнить его просьбу…
– Вы не давали ему нож? – поинтересовался дознаватель, сразу подавшись вперед с посерьезневшим выражением лица.
Рэйвенсбрук чуть поджал губы, а на лбу у него появилось сразу несколько морщин.
– Нет, конечно, нет! – заверил он слушателей.
– Спасибо. Продолжайте.
Поза лорда сделалась еще более напряженной. Обуревавшие его чувства, из-за которых он находился на грани отчаяния, проявились сейчас с особой, вызывающей боль силой. В эти минуты он как будто боролся с преследующим его жестоким кошмаром, что не могло оставить равнодушным никого из присутствующих в зале.
На этот раз его не стал торопить даже коронер.
Наполнив легкие воздухом, Майло затем выдохнул его без единого звука и лишь спустя еще секунду заговорил:
– Совершенно неожиданно, не сказав ни слова, Кейлеб бросился на меня. Прежде чем я что-либо осознал, он вцепился мне в горло и, перехватив мою руку, принялся вырывать из нее нож. Между нами завязалась схватка. Я защищался, а он пытался меня одолеть, собираясь то ли убить меня, то ли отобрать нож и покончить с собой. Этого я не знаю и не могу что-либо предположить…
По залу прокатился тихий сочувственный шепот, сменившийся сострадательным вздохом.
– Ради бога, где Монк? – тихо проговорил Гуд, обращаясь к Рэтбоуну. – Мы можем тянуть волынку не дольше чем до завтра!
В ответ Оливер промолчал. Ему тоже больше не приходило в голову никаких идей о том, как задержать следствие.
– Я не могу точно сказать, что случилось, – снова заговорил Рэйвенсбрук. – Все происходило слишком быстро. Ему удалось несколько раз ударить меня ножом, раз шесть или около того. Мы продолжали бороться. Наверное, наша схватка на самом деле была не столь долгой, как казалось. – Обернувшись к коронеру, он устремил на него совершенно искренний взгляд. – Я абсолютно не представляю, идет ли речь о минутах или всего лишь о нескольких секундах. В конце концов мне удалось его оттолкнуть. Он оступился, а я по инерции повалился на него, зацепившись при этом за его ногу, и мы вместе рухнули на пол. Когда я поднялся, он остался лежать с воткнувшимся в шею ножом.
После этого Майло замолчал. В зале, где все сидели неподвижно, стояла мертвая тишина. Зрители, все как один, повернулись лицом к свидетелю, не скрывая охватившего их ужаса и открыто выражая ему сочувствие.
