— Я думаю, нам надо обсудить… То, что случилось, — решительно беру быка за рога я, не желая снова плыть в кильватере событий. Нет уж, надо как-то выныривать уже, хватит погружаться.
Поскулила, пожалела себя, поубивалась… Все, мгновения слабости закончились.
Когда Сева придет в себя… Да, КОГДА придет в себя… Я сама ему расскажу обо всем. Объясню… Между нами не было тайн и недомолвок. И не будет.
— Думаю, надо, да, — кивает Иван и сторонится в дверях, приглашая меня пройти на кухню.
Решительно вздергиваю подбородок и иду. Это надо прекратить. Разъяснить сейчас, чтоб потом не было недомолвок.
Неожиданно вспоминается мертвенный голос Ивана, после всего, в ванной: «Ты хочешь сказать, что я тебя… силой?»
Черт… И это тоже надо будет прояснить.
В дверях приходится притормозить, потому что Иван не думает полностью освобождать проход, просто становится боком, давая мне место.
На мгновение ощущаю нашу критическую близость, невольно вдыхаю запах его кожи… И в глазах темнеет. Сглатываю, перебарывая себя, задираю подбородок, вижу, как слегка подрагивают его ноздри, словно тоже пытаясь вобрать в себя мой запах. Это так интимно внезапно, что по коже рассыпаются мурашки.
Торопливо миную узкую дверь, отхожу сразу к своему месту за столом, сажусь и едва сдерживаю вздох облегчения. Черт… Как же нам жить в одной квартире дальше? Если так коротит от самого обычного стояния рядом?
Ответ: никак.
Внезапно приходит понимание, что мы с Иваном больше точно не сможем жить на одной территории. И до этого-то было тяжко, а уж теперь…
Ну что же, вот и найдена тема для беседы. Помимо очевидной, разумеется. И выход, пожалуй, найден.
Насколько бы ни было мне удобным присутствие брата мужа здесь, но ясно же, что это невозможно.
Значит, надо договариваться и решать этот вопрос.
— Я хочу сказать, — начинает Иван, но я, стремясь сохранить преимущество в беседе, прерываю его.
— Подожди, позволь мне.
Словно со стороны, прислушиваюсь к своему голосу, слегка удивляясь его холоду и спокойствию. Надо же, как я умею. Все-таки, учительский опыт не проходит бесследно. Умение держать лицо в любых, даже самых мерзких обстоятельствах — одно из наших коронных.
Иван вскидывает бровь, но замолкает, давая мне возможность начать беседу.
— Я… Не хочу говорить насчет того, что случилось, — выдаю я чистую правду, — нет смысла, я думаю. Это уже случилось, это ошибка… Мое мнение не поменялось со вчера. И я не буду углубляться в причины… И в то, кто виноват. Надо просто решить, что делать дальше.
Иван, постояв немного, тоже садится, ставит локти на стол, чуть наклоняется ко мне.
И я избегаю смотреть на его большие ладони, на широченные запястья, увитые венами предплечья.
За окном — серое зимнее утро, и такая же серость в кухне, вокруг нас. Ощущение, что она душит своим пологом, забивается в ноздри, мешая дышать.
— Дальше? — разрезает кисель серости голос Ивана, по-прежнему спокойный, чуть глуховатый, — дальше — ничего. Продолжать жить.
Я перевожу взгляд от окна на него, неверяще переспрашиваю:
— Продолжать жить? Как ты себе это… Представляешь? После всего…
— Непросто, да, — кивает Иван, легко выдерживая мой напряженный взгляд, — но сейчас в приоритете брат. Я не уеду отсюда, Алина. Как бы тебе этого не хотелось.
— Но… — я настолько обескуражена его тяжелыми, словно камни, словами, их безапелляционностью, что даже теряюсь, и настрой свой боевой тоже теряю, продолжая говорить лишь после значительной паузы, — ты не имеешь права здесь находиться… В конце концов, я — хозяйка, это — моя квартира.
— Хочешь выгнать? — скуластое лицо прорезает внезапная усмешка, поражающая меня своей хищностью. Иван во мгновение ока превращается из просто серьезного сильного мужчины в кого-то невероятно опасного, непредсказуемого… Это пугает. Сразу вспоминается то самое ужасное ощущение, когда смотрела на его спину, обтянутую белой футболкой, с легко и мощно двигающимися мышцами… Вчера, в прихожей. Во время избиения коллектора. Там я тоже словно в клетке со зверем оказалась, в опасной близости от его когтей…
Игнорируя поднявшиеся по всему телу мурашки страха, заставляю себя не отводить взгляд. И голос — звучать твердо.
— Ты должен понимать, что на одной территории нам больше нельзя.
— Почему? — усмешка превращается в оскал, а глаза Ивана — в пистолетные дула. На меня нацеленные. — Боишься меня теперь? Не бойся. Я умею держать себя в руках.
После этого он встает, легко упираясь кулаками в столешницу, и я вижу, что костяшки на смуглых пальцах белые совсем. Осознание того, что сейчас я на волоске от… неизвестно чего, продирает дрожью. И силы куда-то испаряются.
Сложно противостоять такому человеку. Сложно держаться с ним на равных. Боже, как я раньше не замечала, насколько он… довлеющий? Или так хорошо маскировался?
Держал себя в руках?
А вчера внезапно перестал? И надолго ли хватит его в очередной раз?
«Умею держать себя в руках»…
— Сомневаюсь что-то… — вырывается тихо ему в спину.
Иван останавливается и, не поворачиваясь, отвечает так же негромко, но очень веско:
— Зря.
