Я встаю и, подхватив с кресла халатик, кутаюсь в него до горла. Пальцы пугливо подрагивают, когда касаюсь растревоженной кожи.
Иван меня вчера целовал… И было мучительно-сладко-больно. А теперь там наверняка раздражение и синяки. Это чувствуется даже через легкие касания.
Причиняющие боль и запускающие будоражащие судороги по коже. Ох…
Мое тело тоже ломается, похоже…
Иду в соседнюю комнату, морально готовясь встретить новый тяжелый день. И хоть как-то пережить его. Думать о том, как себя вести, что дальше делать, не хватает моральных сил. Наверно, брат моего мужа — энергетический вампир. Высосал из меня все этой ночью.
На пороге комнаты замираю, наталкиваясь на взгляд Ивана.
Он как раз заканчивает кормить Севу и смотрит в мою сторону. Тяжело, пронизывающе.
Это — словно удар в грудь получить, ноги подкашиваются.
Цепляюсь бессильно пальцами за косяк, ощущая, как все внутри обмирает от тягучего, жесткого жара, прокатившегося по венам!
Сглатываю мучительно, сжимаю губы.
Ничего не случилось, ничего.
Люди с этим живут.
И я буду жить теперь.
31
— Доброе утро, — первым здоровается Иван. Обычным, ровным голосом.
— Доброе… утро, — с запинкой говорю я, опускаю взгляд и, неловко запахнув на груди халат, иду мимо, в ванную.
И только там, глядя в зеркало на свое измученное напряженное лицо, осознаю, что не поздоровалась с Севой.
Впервые за все это время.
Просто мимо прошла, словно он… Ну, не человек, а что-то бессмысленное, бездушное. Даже не домашнее животное, а вещь.
От ужаса, который накрывает с головой, хочется взвыть, и я изо всех сил кусаю кулак, сдерживая себя, стараясь обычной физической болью выдавить душевную.
И никак, никак не получается!
Мое падение настолько стремительное, что голова кружится от скорости.
Сегодня я не поцеловала Севу в щеку, как обычно, не поздоровалась с ним, моим любимым, моим самым лучшим… А завтра что будет? Что?
Отправлю его в пансионат, как рекомендовала Эля?
И забуду? Как забывают неугодных, неудобных родственников, стариков, впавших в маразм, переставших узнавать близких… Вроде бы, все, что можно, сделали, отдали деньги, перевалив заботу на других, чужих и равнодушных людей… И все, совесть спокойна?
Скоро ли я до этого дойду?
И давно ли у меня в голове даже мыслей подобных не водилось?
Вспоминаю, как с гневом и недоумением отвергала предложения Эли о хосписе…
Это было всего пару месяцев назад.
Как мало мне, оказывается, надо, чтоб потерять в себе… себя. Всего лишь новый мужчина, выходит?
Получается, я — просто дрянь, обычная дрянь, и никогда не любила на самом деле Севу? Ведь, если любят, то жертвуют всем… Если любят, то не смотрят на других мужчин, не нюхают их футболки, не залипают на их татуировки.
Не раздвигают перед ними ноги.
Как мало времени мне понадобилось, чтоб наносное, та шелуха, что прививали воспитанием и образованием, слетела прочь, обнажив самое неприглядное нутро?
Меня.
Реальную.
Руки дрожат, опускаю ладони в холодную воду, умываюсь, пытаясь прийти в себя.
Какая бы я ни была, надо собираться на работу.
Надо смотреть в глаза другим людям, делать вид, что все хорошо.
Надо смотреть в глаза Ивану.
Отнимаю ладони от лица, гляжу снова в зеркало…
И ловлю там взгляд Ивана.
Замираю, так и не убрав пальцев от щек.
Иван смотрит так, что колени подкашиваются, а сердце стучит бешено, безумно. Что ему здесь?..
Иван, не глядя, проводит ладонью позади себя, по двери. И я слышу, как защелкивается замок.
Словно к нам кто-то может войти.
Эта мысль вонзается в воспаленный мозг, накручивая спираль выводов.
Иван искренне считает, что нам могут помешать.
Кто?
Сева, лежащий без движения на диване.
Его брат, которого он любит. С которым разговаривает, как с нормальным, дееспособным человеком.
И делает все, чтоб поднять его на ноги.
И, одновременно, трахает его жену.
Это что-то… Что-то чудовищное. Какое-то дикое завихрение сознания. У него.
И у меня.
Потому что мне надо сейчас опомниться, прийти в себя, вернуться в комнату, к Севе, поцеловать его, попросить прощения…
И больше никогда, никогда…
Иван делает шаг вперед, кладет огромные тяжелые ладони по обе стороны от моих бедер, на умывальник, наклоняется и с шумом втягивает запах кожи на шее.
Я сжимаюсь сильнее и крупно вздрагиваю от этого, не в силах удержаться.
— Как ты… — у него сейчас вообще другой голос. Не тот, спокойный, равнодушный, когда он доброго утра желал. Сейчас каждый звук меня царапает изнутри, заставляет дрожать и сжиматься, — себя чувствуешь?
— Хо…рошо-о-о… — последний слог я тяну с придыханием, потому что Иван целует в шею. Горячие, требовательные губы касаются кожи, а ощущение, будто голые нервы трогают. И каждое прикосновение — боль. Сладкая, опустошающая, сводящая с ума боль…
— Не болит… — он сжимает пальцы на кромке умывальника, чуть напрягает мышцы рук, и я чувствую себя птицей в клетке. Или нет, не в клетке — в силке. Стягивает путы, не дает дышать. Не дает думать. — Ничего?
Я понимаю, к чему это вопрос.
Сегодня ночью он не был аккуратен, и я это очень хорошо прочувствовала на себе. Надо же, какая забота…
