— Нет… — бормочу я, чувствуя, как жар приливает прямо к тем самым местам, о которых он так беспокоится.
— Это хорошо… — Иван прижимается сильнее, и я понимаю, что ошиблась! Неправильно ответила! Надо было: «Болит, очень болит»! Потому что его объятия и его твердость недвусмысленно намекают, что сейчас ничего не мешает. Продолжить.
— Нет… — не знаю, каким образом у меня получается это выхрипеть, потому что Иван не только прижимается, он еще и активно целует, прикусывает шею, жестко, грубовато. И невероятно сладко. И мое тело, теперь уже сполна оценившее, каково это — быть с этим мужчиной, просто плавится в полной боевой готовности! И лишь мозг, буквально секунду назад очень даже жестко охладивший, давший полное осознание себя в этой ужасной ситуации, сопротивляется.
Я закрываю глаза, чтоб не видеть взгляда Ивана в зеркале, не смотреть, как он меня целует. И повторяю:
— Нет.
Иван останавливается, но не отпускает.
Дышит тяжело в шею.
Стоя с до сих пор закрытыми глазами, я чувствую его взгляд на себе.
И вздрагиваю, когда он приказывает:
— Посмотри на меня, Алина.
Подчиняюсь. Конечно, подчиняюсь, глупая, безвольная… Слабая.
Его взгляд темен. Так темен! Так жесток!
Я каменею в его руках, не могу оторваться, не могу перестать смотреть.
— Почему? — роняет он холодно, давит тоном и взглядом, — стыдишься?
— А ты как думаешь? — получается горько, безрадостно.
— Не надо, Алина, — отвечает Иван, — если кому из нас и стыдиться, то мне. Я на себя все возьму.
— Что — все? — я начинаю задыхаться от происходящего, от его близости, его тона жесткого, и своей глупой слабости, осознания, что не могу ему противостоять. Больше — не могу.
— Все это, — после долгой паузы отвечает Иван, а затем разворачивает меня лицом к себе, подхватывает под ягодицы и сажает на стиралку!
Ровно в ту самую позу, в которой брал меня в первый раз!
В одно движение буквально, так легко, играючи, стаскивает с меня халат, раздвигает ноги, прижимает к себе… И закрывает мои раскрытые в крике губы тяжеленной жесткой ладонью, перед тем, как сделать рывок вперед.
— Тебе не о чем переживать, — шепчет он, неистово стискивая меня, сводя с ума своими движениями, горячим телом, оглушающим напором, — не о чем… Я все… Возьму… На себя… И тебя… Тоже…
На этих чудовищных словах, смысл которых постичь сразу невозможно, я и отключаюсь от реальности, погружаюсь в привычный безумный морок, умираю в жестких руках своего персонального дьявола-искусителя, такого жестокого, такого сильного. Такого бессовестного.
Он делает со мной все, что ему хочется, и никакого сопротивления больше не получает.
Потому что ничего человеческого во мне больше нет.
Когда через полчаса я выхожу из ванной, едва держась на подрагивающих ногах, Иван уже успевает переодеть Севу и готовит на кухне завтрак.
Я не могу на них смотреть. Ни на мужа, ни на Ивана. Не могу разговаривать. И есть не могу.
Быстро переодеваюсь и убегаю из квартиры, превратившейся в ловушку, на работу.
И там, все шесть уроков и три дополнительных часа с надомниками, приходящими в школу на индивидуальные занятия, старательно не думаю, что буду делать дальше.
Не думаю о словах Ивана.
Не вспоминаю, что он делал со мной.
Я словно отключаюсь от слишком пугающей, слишком сильно давящей на меня реальности, уплываю в какую-то параллель, где имеется только работа.
Я не знаю, что будет дальше.
Я не знаю, что значат слова Ивана, которые он шептал, пока терзал меня в ванной сегодня.
Зато я точно знаю, что будет уже сегодня вечером.
Сегодня вечером он опять придет ко мне в комнату.
И я не скажу ему «нет».
Не смогу просто.
Это ужас, это пропасть, у которой нет дна.
Это моя жизнь теперь.
Я уверена, что точно знаю, что будет вечером.
Вот только я не предполагаю, старательно отгораживаясь от происходящего работой, отключая сознательно все моральные ориентиры, что дна пропасти, на самом деле, я еще не достигла.
И что увижу его, дно, когда следующим утром, едва придя в себя от долгих, сладких ласк брата мужа, действительно пришедшего ко мне вечером, я выйду в комнату, и мой Сева улыбнется мне.
Осмысленно.
32
— Прогресс огромный, поздравляю вас, — психиатр, который вел Севу все это время, не скрывает удивления, снова и снова возвращаясь взглядом к моему мужу, по прежнему сидящему в инвалидной коляске, но уже с очень осмысленным взглядом и легкой полуулыбкой.
Я понимаю эмоции доктора, у меня у самой все внутри сжимается до сих пор от волнения и страха. Что это все мне привиделось.
Что это — чертов сон, а в реальности ничего не поменялось.
Слишком все внезапно, чересчур, а, учитывая нервные потрясения, которыми изобилует моя жизнь в последнее время, такие мысли — не странность, а закономерность.
— Это… Это ведь постоянно теперь так будет? — кашлянув, уточняет Иван, до этого молча и внимательно слушающий врача, — я к тому… Отката назад не будет?
— Ну, судя по тестам… Нет, — доктор еще раз просматривает бумаги, затем вскидывает взгляд на Севу, — динамика положительная, плато мы преодолели. Теперь только от вас зависит, как долго будет длиться период ремиссии. И как скоро наступит выздоровление.
