34
Сырники получаются кривыми и на редкость горелыми. Буквально на минуту отворачиваюсь… И все, спасать уже нечего. Запах, неприятный и резкий, мгновенно распространяется по всей кухне, и я, ругаясь на себя за то, что снова забыла включить вытяжку, торопливо жму на кнопку включения, а затем открываю окно. Весенний, совершенно уже апрельский воздух врывается в кухню, и через пару минут дышать становится легче.
Пока вожусь, ликвидируя последствия своего пребывания на кухне, сбегает кофе… Да чтоб тебя!
Не получается у меня ловко и спокойно орудовать у плиты!
Почему-то перед глазами на одно, малюсенькое мгновение, возникает мощная спина, обтянутая белой футболкой, точные, выверенные движения. У него никогда не сбегал кофе.
Сглатываю, ощущая во рту тот знакомый привкус, кофейно-кардамоновый, жесткий и крепкий… И тут же мысленно шлепаю себя по щеке: не сметь! Не сметь вспоминать! Даже про кофе! Даже про обычные, безобидные утренние встречи здесь, на кухне! Не сметь!
Зажмуриваюсь, крепко-крепко, сжимая край подоконника и чуть ли не перевешиваясь в окно, так хочется, чтоб апрельский холод немного остудил горящую голову! И вытеснил из головы преследующие постоянно образы.
Как назло, окна выходят во двор, и я вижу, как к подъезду подруливает, медленно, спокойно, огромный черный внедорожник.
Замираю, до рези в глазах вглядываясь в лобовое стекло, в смутно белеющее лицо водителя. Зачем мне это? Не знаю. В последнее время сложно себя контролировать…
Мне кажется, что водитель тоже на меня смотрит. Пристально, тяжело, жестко… Приглашающе.
Это морок. Это чертов жуткий кошмар опять.
Каждую ночь я во сне вижу его.
Черный хищный внедорожник и огромного, такого же хищного мужчину за рулем. Мой персональный Харон и его ладья. Знаю, стоит позволить, и он увезет меня с собой, позволит сделать глоток из реки забвения, чтоб отключить голову, память. Совесть.
Каждую ночь я соглашаюсь.
И испытываю такое блаженство, которого в реальности даже не было, кажется. Хотя… Я упорно стараюсь не вспоминать то, что было в реальности.
И безумно боюсь, что однажды перепутаю сон и явь.
— Милая, ты зачем окно открыла? — голос Севы заставляет вздрогнуть.
Разворачиваюсь, смотрю на него, опирающегося на палочку и с тревогой изучающего меня.
— Ты же простудишься!
— Сырники подгорели, запах жуткий… — бормочу я с улыбкой, — и кофе сбежал… Так что на завтрак сегодня бутерброды, милый.
Подхожу к нему, обнимаю, целую, испытывая нежность, перемешанную со стыдом.
Он такой хороший, мой Сева, такой теплый о сна, беззащитный, родной… А я… Я просто дрянь.
— Бутеры тоже отлично, — он обнимает меня, трется носом о висок, — все равно мне перед процедурами желательно не наедаться…
Нас прерывает звонок телефона, Сева достает трубку из кармана домашних брюк, я вижу высветившегося абонента «Брат», отворачиваюсь к плите.
— Да, Вань, — говорит Сева, — скоро выхожу. Дым? А… Это Алинка сырники сожгла… Да-да… Я тоже…
Он смеется, смотрит на меня тепло и лукаво.
А мне иррационально хочется его ударить просто за это безобидное подтрунивание надо мной, это легкое обсуждение меня с человеком, которого я изо всех сил не хочу допускать в нашу с Севой жизнь.
Но тут я бессильна.
Сева не будет избегать брата. Он его боготворит, особенно после того, как полностью пришел в себя и осознал, что именно Иван сделал для его выздоровления.
И продолжает делать, несмотря ни на что.
Иван, уйдя из нашей квартиры той ночью, не собирался пропадать из жизни брата насовсем.
Он из тех, кто держит свое слово и идет к цели, невзирая на любые преграды на пути.
Целью было выздоровление Севы.
И Иван буквально головой проламывал препятствия.
Следующим утром он, как ни в чем не бывало, появился на пороге квартиры и, спокойно глядя на меня, приказал собирать брата на процедуры.
Я не стала задавать вопросы, обессиленная бессонной ночью. Голова разламывалась от боли, впереди был полноценный рабочий день, уроки, которые никто не мог отменить или перенести, и метод-собрание вишенкой на торте.
В школе ждать и входить в мое положение никто больше не собирался, я и без того серьезно подвела коллег, взяв выходной на день, когда Сева пришел в себя внезапно и потребовалось его везти к врачу.
Потому я просто собрала мужа в больницу, поцеловала его на прощание в губы, поймала теплый легкий отклик, и, ощущая мучительное жжение в области шеи от взгляда Ивана, когда прощалась с Севой, закрыла за ними дверь прямо-таки с облегчением.
Эта первая наша встреча после мучительного разговора, была тяжелой для меня.
Но то, что я не ударилась в слезы, а просто на автомате сварила себе кофе и пошла собираться на работу, подарило надежду на будущее облегчение.
В конце концов, хорошо, что Иван не впал в истерику из-за моего отказа, а оказался мужчиной, умеющим держать свое слово, и не бросил брата.
