Только сейчас, сидя под мерно падающим, таким новогодним пушистым снегом и ощущая, как застывают на щеках горячие слезы, я со всей отчетливостью осознала, что не будет больше у меня никогда веселого ожидания праздника, пахнущего хвоей и мандаринами, мигающей гирлянды, холодных с мороза губ любимого человека. Ощущения покоя и безопасности. И огромных, безбрежных настоящего и будущего.
Как я, оказывается, счастлива была все это время!
Злясь на свою неблагодарную работу, на своих учеников, на начальство, бесконечно требующее невозможного, на гудящие по вечерам ноги, на маленькую зарплату, безденежье, отчаянные и бессмысленные попытки завести детей… Иногда на холодность мужа даже злясь! Я была все это время счастлива. И не осознавала этого!
И только потеряв, поняла…
Слезы текли по щекам, застывали тут же, потому что мороз был градусов десять, и щеки ощутимо кусал.
Надо было идти, дома ждал беспомощный, полностью зависящий от меня теперь уже до конца жизни человек… Он не виноват в том, что случилось. Никто не виноват, кроме тех тварей, что избили его. Их, кстати, не нашли до сих пор. И даже дело закрыли, о чем мне любезно прислали уведомление…
Какие-то подонки походя, неизвестно зачем, просто уничтожил мою, как оказалось, такую счастливую жизнь. Просто забрал у меня любимого человека, оставив от него лишь оболочку.
И я только теперь, кажется, до конца осознала это.
— Не плачьте, — кто-то сел рядом со мной, несмело дотронулся до ладоней, тоже заледеневших уже, потому что перчатки я забыла дома еще с утра.
Я с трудом разлепила уже успевшие схватиться ледком от мороза ресницы и, поморгав, посмотрела на того, кто зачем-то нарушил мое горестное одиночество.
Женщина, пожилая женщина из тех, кого никогда, наверно, не назовут старушкой, слишком уж худа, острая какая-то, словно из одних углов состоящая: нос, подбородок, странного вида шляпка. И пальцы тонкие, лежащие на моих, тоже острые, с выступающими костяшками.
И взгляд. Острый.
— Простите, — она, поняв, что я уже пришла в себя, убрала ладонь с моей, улыбнулась тонкими подкрашенными губами, — я просто увидела, что вы сидите одна и плачете… Я понимаю, что вы меня, возможно, пошлете к черту… И будете правы, да… Столько раз зарекалась… Но вот ничего не могу с собой поделать. Не должен человек в канун Нового Года так плакать…
— Почему? — я вытерла слезы пальцами, попыталась дышать ртом, потому что нос полностью забился от слез, — какая разница, когда плакать? Если есть повод…
— У женщины всегда есть повод поплакать, милая, — вздохнула пожилая дама, — но лучше делать это в теплом месте… И, желательно, с теплым напитком, согревающим. Тогда как-то и слезы легче льются…
— А если нет возможности в теплом месте?
— Тогда лучше не плакать… Зачем делать это без удобств?
— Вас послушать, так слезы — это один из способов расслабиться, — пробормотала я, окончательно успокаиваясь и чувствуя себя неловко. В самом деле, разрыдалась тут, на лавочке, как бездомная какая-то…
— Конечно, — кивнула моя собеседница, — слезы — это расслабление. Они для того и нужны. Вы плачете и то, что внутри сжималось, отпускает. Потому и становится легче.
— Вы это так говорите… — я помолчала, подбирая слова к непонятному ощущению, появившемуся после слов незнакомки, — словно это неправильно. То, что отпускает. То, что становится легче.
— Иногда это вредно, — кивнула женщина, — иногда расслабляться совсем нельзя. Опасно.
— А жить как? — я сама не поняла, каким образом у меня вырвался этот вопрос, не вопрос даже, а словно посыл в пространство, в небо. Слезливая жалоба, попытка оправдать свою слабость. Я не с незнакомой женщиной сейчас говорила, а сама с собой больше, — как жить, если нет впереди ничего? Если только вот такое… Беспросветное… Все время в напряжении? А потом так же, в напряжении, в могилу? И вообще… Разве это жизнь?
— Все жизнь, — спокойно ответила женщина, — все, что вокруг нас и все, что в нас — жизнь. Просто бывает так, что время застывает, и кажется, будто и не живешь. И впереди нет ничего… А впереди всегда что-то есть, милая. И иногда расслабиться не вовремя, пожалеть себя, позволить себе побыть слабой — это ошибка спортсмена перед самым финишем…
— Демагогия, — усмехнулась я, контрольно вытирая щеки и ощущая, что нет уже на них влаги. И внутри как-то пусто и спокойно все.
— Все демагогия, — согласно вздохнула женщина, — если посудить…
— Считаете, нельзя расслабляться? — почему-то уточнила я, хотя и без того посыл был понятен.
— Считаю, что надо всегда быть в движении, милая, — ответила женщина, — потому что жизнь сама — суть движение. И если она хоть на мгновение замедлится, то наступит смерть. Нам стоит поучиться у нее этому. И как знать, что вас ждет за поворотом… Возможно, что-то новое, то, что даст вам силы для дальнейшей борьбы.
Я задумалась о том, что ждет меня за поворотом, кроме постоянно нарастающего вороха проблем и полной беспросветности. Вот к этому двигаться? Вот это называть жизнью?
Повернулась к собеседнице, чтоб продолжить бессмысленную, в общем-то, беседу, и замерла в удивлении.
